Mass protests against corruption in Brazil. Rio, June 2013. (Credit: Sebástian Freire/Flickr)
Mass protests against corruption in Brazil. Rio, June 2013. (Credit: Sebástian Freire, 'FBL-WC2014-CONFED-PROTEST'/Flickr licensed under CC BY-SA 2.0) (via: bit.ly)

В нашу эпоху, неразрывно связанную с «цифровой революцией», значительно расширившей человеческие возможности по сравнению со всей предыдущей историей человечества,  тема варварства по-прежнему остается частью политической повестки, являя собой противоположность, иной полюс достижениям цивилизации. О варварстве говорят при освещении кровавых межэтнических и межрелигиозных конфликтов, термин «варварство» используют для обозначения разрушения памятников истории и культуры. Рассуждения о варварстве звучат и в другом контексте – как о побочном продукте современной цивилизации, заключающемся в примитивизации культуры, в распространении на уровне массового сознания упрощенных взглядов на мир и окружающие человека реалии.

Присутствие темы варварства в современной повестке дня обусловливает и ее научную актуальность. Этой проблематикой активно занимаются социологи, психологи и этнологи, стремясь объяснить социальные корни данного явления в нынешнюю эпоху, глубже понять природу этнических и религиозных конфликтов, психологию террористов.

В нашем тексте мы попытаемся рассмотреть варварство в академическом плане как сложный социально-культурный и политический феномен, который по-разному проявлялся в различные эпохи, в разных регионах и цивилизациях. Мы рассматриваем разные виды варварства – горизонтальное, которое по смыслу наиболее близко традиционной интерпретации этого понятия, и вертикальное, в значительной мере носящее условный характер, обозначающее огрубление, упрощение, примитивизацию общественных реалий. И если первое связано с прямым столкновением разных этносов, конфессий и цивилизаций, то второе ассоциируется со сложными социальными процессами, в первую очередь с мощной вертикальной мобильностью, с резким расширением доступа к достижениям современной цивилизации для широких общественных слоев.  Специфика современной эпохи состоит в том, что, несмотря на огромный технологический прогресс, глобализацию, которая, как принято считать, ведет к унификации и стандартизации социальной реальности, в наше время параллельно продолжают существовать разные социальные и экономические уклады, разные цивилизации и политические режимы, находящиеся в состоянии сложного взаимодействия между собой.

В своем исследовании мы не рассматриваем варварство как некое зло, олицетворяемое «плохими парнями», которое противостоит, препятствует поступательному прогрессу человеческой цивилизации. Такой подход неминуемо ведет к иллюзии, будто варварство легко устранимо: важно только принять правильное решение и проявить политическую волю. Для нас варварство, будь то горизонтальное или вертикальное – это явление, неотделимое от развития цивилизации, которое в большинстве случаев не является результатов действий «реакционных сил». Прогресс цивилизации, сокращая пространство для одних проявлений варварства, порождает условия для его неожиданного возникновения в тех сферах, в которых для этого, казалось, нет никаких оснований. Поэтому мы видим свою главную задачу в том, чтобы понять алгоритмы массовых всплесков варварства и его ослабления. Мы представляем борьбу за уменьшение влияния варварства и его маргинализацию как сложную и многоплановую работу, основанную на глубоком понимании механизмов эволюции варварства и не терпящую простых решений. Поэтому в основу изложения материала положен исторический подход, который позволяет глубже понять причины активизации варварства и раскрыть тенденции его эволюции. При этом вначале акцент делается на теоретическом анализе феномена социокультурного и политического варварства, а в дальнейшем он анализируется в контексте конкретных исторических периодов, стран и регионов. В соответствии с этим подходом работа состоит из двух глав, введения и заключения.

1. «ГОРИЗОНТАЛЬНОЕ ВАРВАРСТВО» КАК ДРЕВНЕЙШЕЕ ЯВЛЕНИЕ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

В современной политической лексике понятие «варварство» обычно обозначает целенаправленное разрушение цивилизации и культуры.  Как «горизонтальное варварство» это явление известно еще со времени Древнего мира, когда находившиеся на более низкой ступени племена кочевников в результате разорительных нашествий уничтожали первые в истории человечества государства и созданные ими цивилизации. Позднее, уже, начиная со средних веков, границы «горизонтального варварства» как исторического феномена расширились. Оно проявилось не только как разрушение высшего низшим, но и, наоборот. Так, испанские конкистадоры, представлявшие более высокую в техническом отношении европейскую цивилизацию, разрушили империи ацтеков и инков с их уникальной культурой. Серьезный урон оригинальным культурам многих стран Азии и Африки был нанесен европейскими державами в эпоху колониальных захватов XIX века. А в ХХ веке находившаяся на высоком уровне технико-технологического развития нацистская Германия варварски уничтожала достижения культуры захваченных ею стран Европы. Таким образом, феномен «горизонтального варварства» является продуктом конфликта между странами, народами, цивилизациями, находящимися на разных ступенях развития. При этом разрывы не всегда носят качественный характер. Так, если европейские колонизаторы XIX веке в технико-технологическом плане на несколько порядков обгоняли покоренные ими страны Азии и Африки, то у нацистской Германией с порабощенными ее государствами Европы такого разрыва не было. Однако при любых обстоятельствах эти конфликты имеют одну природу: захватчики стремятся подчинить себе не принадлежащую им территорию и взять под контроль ее ресурсы. Для этого они уничтожают местную культуру, стремясь лишить покоренные народы интеллектуальных и морально-нравственных источников к сопротивлению.

При всем том, в нашем тексте понятию «варварство» мы стремимся придать, так сказать, академический характер, деидеологизируя его, рассматривая как одну из объективно-неизбежных тенденций мирового развития, провести, пользуясь выражением Эдварда Саида, “distinction between pure and political knowledge”.[1] Мы рассуждаем не с позиции критики варварства, но обсуждаем его место и эволюцию на разных этапах истории, уделяя особое внимание этому  феномену в XX-XXI веках.  Скажем больше, личность отдельного варвара-индивида, вписанная в контекст его эпохи, может выглядеть моральной, а его поведение вполне нравственным, ибо вполне соответствует нормативам поведения, принятым в его социуме, обществе и даже шире – цивилизации. И в таком контексте вполне «хорошим человеком» в рамках своей эпохи становится и дикий кочевник, и испанский конкистадор и даже каннибал. В XX-XXI веках картина выглядит более сложной и неоднозначной. Так, современный варвар вроде бы легко различим с точки зрения норм поведения и ценностей, принятых в современном обществе. Более того, его поведение жестко осуждается с точки зрения господствующих в обществе взглядов. Однако при этом технологический прогресс, постоянное усложнение цивилизации не ведут к вытеснению варварства с исторической сцены, а сопровождаются его воспроизводством и модификациями на каждом новом этапе.

 

2. ВОЗНИКНОВЕНИЕ «ВЕРТИКАЛЬНОГО ВАРВАРСТВА» И ЕГО ПРИРОДА

Возникновение нового типа варварства приходится на первые десятилетия ХХ столетия. Именно тогда происходит один из величайших социальных и культурных сдвигов за всю историю человечества. Все существовавшие ранее общества, их политика, экономика, культура были подчинены главным образом удовлетворению интересов управляющих меньшинств. В первой трети ХХ века возникает массовое общество, в котором широкие, неэлитные слои населения благодаря распространению всеобщего избирательного права получают возможность постоянного участия в политике (ранее такое участие наблюдалось лишь в периоды революций, народных восстаний, гражданских и религиозных войн). Эти слои становятся и главными потребителями материальных благ. Экономика перестраивается на удовлетворение массового спроса. Такой же поворот начинается и в культуре: возникает феномен массовой культуры, обращенной к запросам широких слоев населения. Иными словами, происходит прорыв масс в число политических, социальных, экономических и культурных акторов, непосредственно влияющих на развитие человеческой цивилизации. Этот прорыв испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет определил как «восстание масс»,[2] а немецкий политик и предприниматель Вальтер Ратенау (1867-1922 гг. — германский промышленник и финансист, в 1922 году министр иностранных дел Германии, убит членами террористической организации «Консул»)  употребил в этой связи термин «вертикальное вторжение варваров (вертикальное варварство)»,[3] который во многом несет символический смысл. Согласно этому взгляду, происходит захват мировой цивилизации, ставшей к тому времени уже индустриальной, «новыми варварами», но он осуществляется не извне, а изнутри развитого общества.

Collectivisation in the Soviet Union, 1935. (Credit: (via bit.ly)

Что же дало основание политическим и социальным мыслителям охарактеризовать возвышение масс как «вертикальное варварство»?

Итак, благодаря «либеральной демократии, экспериментальной науке и промышленности», которые создали новое сценическое пространство для существования человека, из социальных глубин поднялся на поверхность и вышел на авансцену общественной и политической жизни человек массы.[4] Х. Ортега-и-Гассет определяет «массового человека» как такой тип, который «верит, что существует только он, и привыкает ни с кем не считаться, а главное — никого не считать лучше себя»,[5] который желает здесь и сейчас, получить все материальные блага цивилизации. Но при этом он как «истинный варвар» не приемлет ее основы, враждебен к носителям ее ценностей и культурных кодов. Он отрицает фундамент цивилизации, построенный на опыте «обуздания силы, сведения ее роли к ultima ratio».[6]Ибо для «массового человека» главное – это намерение навязать всем свою волю, «право на произвол»[7]. Этот индивид самодостаточен, он полностью уверен в своей правоте, следовательно, готов оправдать свои любые поступки и действия. Попутно заметим: в каком-то смысле философски и психологически его можно уподобить нынешнему террористу, который несет ответственность только перед Богом и самим собой.

Здесь испанский философ четко улавливает понимание природы появления «вертикального варварства». Оно имеет два измерения. Первое носит социально-культурный характер. Оно возникает в условиях разрыва между стремительным прогрессом техники и технологий, с одной стороны, и гораздо более медленными изменениями человеческой природы и общества, с другой. Иными словами, в основе «вертикального варварства» лежит разрыв между цивилизацией и культурой. Проблема в том, что цивилизация, как отметил Х. Ортега-и-Гассет, будучи творением человека, носит искусственный характер и потому требует постоянной поддержки.[8]Культура, если следовать определению российского ученого С.С. Алексеева, представляет собой «объективированное выражение и аккумулятор творчества человечества, его материального и духовного богатства, накапливаемых обществом социальных ценностей».[9] Иными словами, культура – это своеобразный накопитель, концентрирующий духовное наследие и ценности, вырабатываемые различными цивилизациями.

Культура массы, как показывает опыт истории, как минимум, не восприимчива  ко всему сложному и искусственному. Достаточно вспомнить гонения на представителей художественного авангарда в Советском Союзе в 1920-е и в 1960-е годы, которые власть осуществляла под предлогом того, что это искусство не понятно народным массам.

Разрыв между цивилизацией и культурой становится еще более ощутимым с формированием во второй трети ХХ века в развитых странах общества потребления. «Цифровая революция» конца XX – начала XXI века намного расширила его возможности. Общество, в котором смыслом и целью жизни миллионов становится потребление и развлечения, и при этом увеличиваются техническая сложность и многообразие средств и предметов потребления, начинает утрачивать способность к саморефлексии, сопереживанию, самопожертвованию, риску, благородным поступкам. Иными словами, оно теряет те качества, развитие которых на протяжении тысячелетий и помогало человечеству как виду выделиться из царства природы и создать свою цивилизацию. В этом контексте «вертикальное варварство» приобретает массовый, даже планетарный характер.

Второе измерение «вертикального варварства» — политическое. В политическом плане масштабный исторический переход к массовому обществу стал возможным в эпоху зрелого промышленного капитализма. Существовавшая в первой трети ХХ века модель капитализма, созданного буржуазией и для буржуазии[10], не смогла обеспечить выросшие запросы массовых слоев. Эта модель оказалась эксклюзивной для большей части населения, не учитывающей их интересы. В политическом плане в наиболее развитых странах она базировалась на принципах разделения властей, политической и экономической свободы. Поэтому исторический переход от капитализма для меньшинства к массовому обществу во многих странах сопровождался отрицанием модели, основанной на принципах состязательности и сосуществования в политике. Массам захотелось целостной, неразделенной власти, которая без промедления и оглядки на законы и сложные правовые процедуры осуществит «справедливое» распределение общественных благ.

3. ПЕРВЫЙ ОПЫТ «ВОССТАВШИХ»

В условиях капитализма того времени, когда доминирующей формой экономической деятельности было крупное фабричное производство, широкую популярность стали обретать альтернативные социальные проекты, восходящие к идее «государства-фабрики», которое, благодаря централизации управления якобы способно осуществить справедливое распределение материальных и культурных благ в обществе. Их проводниками в основном выступали социал-демократические и социалистические партии. И это не случайно.

Fordism: Mass production for mass society. (Credit: Bousure/Flickr) (via bit.ly)

Запрос на такого рода этатистские проекты заметно усилился в период  мирового экономического кризиса (1929 – 1939 годы). Они открывали возможность для усиления присутствия масс в политике, экономике и культуре, для которых в обществе открывались новые «социальные лифты». Государство и его аппарат быстро росли, и апеллируя за поддержкой к массам, вбирали в себя все новых и новых представителей из непривилегированных массовых слоев.

В этом контексте уместно упомянуть мысль Х. Ортеги-и-Гассета о том, что главная политическая угроза, которую порождает «вертикальное вторжение варваров» и как результат такого вторжения «политический диктат масс» -это «полностью огосударствленная жизнь, экспансия власти, поглощение государством всякой социальной самостоятельности». Эта угроза исходит из отношения массового человека к государству, которое выражается в том, что, «если в жизни страны возникнут какие-либо трудности, конфликты, проблемы, массовый человек постарается, чтобы власти немедленно вмешались и взяли заботу на себя, употребив на это все свои безотказные и неограниченные средства». А с другой стороны, массовый человек желает «без усилий, без сомнений, без борьбы и риска, — одним нажатием кнопки пустив в ход чудодейственную машину [государство]», здесь и сейчас, получить все материальные блага цивилизации. [11]

Утверждение этатистских проектов в политической практике с их упором на централизацию управления сопровождалось отказом от традиционной либеральной демократии с системой разделения властей как от неэффективной модели, неспособной примирить и сбалансировать конфликтующие классовые интересы. Но даже там, где система институтов либеральной демократии не ставилась под сомнение (США), роль государства в экономике, политике и социальной жизни качественно выросла, что вызвало резкое неприятие у сторонников классического либерализма.[12]

В Европе этатистские модели оказались востребованными в тех капиталистических странах, где кризис чувствовался особенно остро, демократические традиции были слабыми, а институты демократии, в тех государствах, где они имелись, оказались неэффективными. Именно там «восстание масс» способствовало установлению фашистских, нацистских и право-авторитарных режимов. (Италия, Германия, Испания, Португалия, Венгрия, Хорватия, Словакия). Откровенное противопоставление традиционному европейскому либерализму XIX — начала XX века, к которому правые авторитарные и тоталитарные режимы активно прибегали в своей политике, по-видимому, и стало тем фактором, который убедил Х. Ортегу-и-Гассета в том, что фашизм это «типичная доктрина массового человека».[13]

В ходе мирового кризиса 1929-1939 гг., когда остро ощущалась неспособность традиционных либеральных демократий обеспечить элементарные социальные права обычных граждан, проявилась очень важная особенность политического поведения восставших масс. Когда массовый человек либо реально, либо только в силу своего собственного восприятия ощущает себя «забытым» государством, то он начинает вести себя по отношению к действующей власти сугубо деструктивно, отвечая разрушительной социальной энергией на свою «забытость», как обиженный и озлобленный подросток, который готов «назло бабушке отморозить себе уши». Массы вторгаются в политическое пространство и по-варварски, не заботясь о последствиях, взламывают политические порядки, стремясь «утвердить и навязать себя — свои взгляды, вожделения, пристрастия, вкусы и все, что угодно».[14] Такое «вертикальное вторжение варваров» в политику происходит, как правило, под национал-популистскими знаменами и может существенно повлиять на характер политического правления, вплоть до качественного изменения правящего политического режима, о чем многие из тех, кто способствовал такому развитию событий, впоследствии могут искренне сожалеть.

Другой альтернативой «неэффективному» либерально-демократическому капитализму начала ХХ века стал советский коммунизм. В обстановке кризисного развития человеческой цивилизации после Первой мировой войны, несовершенства демократических институтов и механизмов распределения материальных и культурных благ коммунистическая, жестко этатистская модель многим показалась наиболее эффективным инструментом установления справедливого социального порядка в условиях возникавшего массового общества. Коммунистический проект обрел широкую популярность в разных странах. Однако до Второй мировой войны он начал реализовываться только в Советском Союзе. В своей зрелой фазе развития, известной как сталинизм, этот проект открыл путь наверх, по ступеням социальной лестницы миллионам рабочих и крестьян. Но ради обещаний социального благополучия массы пожертвовали элементарными правами, свободами и сформировали массовую базу поддержки коммунистического режима. Поэтому сталинизм с его сверхцентрализацией и тотальным контролем над обществом создал, как казалось массам, систему уравнительного справедливого распределения. В своем же противостоянии культурным новациям, в выборочном и утилитарном отношении к культурному наследию как инструменту решения политических задач, в категорическом неприятии свободы личности, прав человека, индивидуализма, отрицании многих нравственных норм, выработанных многовековой историей человечества, сталинизм также транслировал позиции «массового человека».

Сталинизм по сути дела не только опирался, но и целенаправленно формировал такую разновидность массового человека, которая получила «кодово-песенное наименование «советского простого человека»».[15] В этом политическом анклаве феномен «восстания масс» в специфической форме «восстания советских масс»[16]  проявился значительно позже, только после крушения в 1991 г. коммунистического режима и распада СССР.

При этом все тоталитарные режимы не только проповедовали, но и в своей практике любыми средствами реализовывали этатистскую доктрину укрепления и усиления национального государства, которую в наиболее сконцентрированном виде провозглашал итальянский диктатор Бенито Муссолини: «Всё внутри государства, ничего вне государства, никого против государства (Tutto nello Stato, niente al di fuori dello Stato, nulla contro lo Stato)»[17]. В результате такие идеологические установки и политические практики привели к тому, что молоху тоталитарных идеологий были принесены миллионные человеческие жертвы, была развязана Вторая мировая война.

Таким образом, история первой половины ХХ века показала важную социальную особенность, связанную с «восстанием масс», знание которой поможет глубже понять причины появления новой «волны варварства» уже в наше время. Оно возникает на переломе эпох, как реакция, как попытка альтернативы глубокому системному кризису существовавшей тогда модели капитализма. Возникший в ее недрах «массовый человек», к началу ХХ века ставший уже влиятельным социальным и политическим актором, почувствовал себя несправедливо обойденным в отношении доступа к благам цивилизации и потому «восстал». Последствия этого «восстания» обернулись для человечества неисчислимыми потерями.

 

4. ПРОБЛЕМА БОЛЬШИНСТВА И ОТВЕТСТВЕННОГО МЕНЬШИНСТВА В КОНТЕКСТЕ «ВОССТАНИЯ МАСС»

Утверждение этатистских и тоталитарных (в крайнем выражении этатизма) моделей в результате успешных «восстаний масс», однако, не привело к установлению политическому господству большинства. Очень скоро власти в странах с тоталитарными и этатистскими режимами монополизировали новые меньшинства, которые к тому же оказались абсолютно неподконтрольными массам, хотя и говорили от их имени. Таким образом, «массовый человек» принял активное участие в формировании новых правящих меньшинств, их культурных ориентиров и стереотипов сознании, но  не получил политической власти. При этом «массовый человек» добился определенного улучшения своего социального положения (в случае с Советским Союзом это начало ощущаться лишь в 1950-е годы). Да его культурные, в том числе бытовые, которые также можно отнести к разряду культурных, потребности были возведены в ранг общенациональных. Здесь показательно, даже символично высказывание советского лидера Никиты Хрущева на пленуме Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза в 1963 году: «Американский фермер Гарст, с которым я недавно встречался, говорил: когда я в первый раз приезжал в Советский Союз и ходил по улицам Москвы, то мой костюм был лучшим, чем у других. А теперь, когда я ходил по вашему городу, то увидел, что мой костюм, пожалуй, самый худший костюм из тех костюмов, которые я видел на ваших людях». Неплохо подмечено, товарищи!»[18].

Изменение состава элит во многих странах в результате «восстания масс» в первой трети ХХ века и формирование новых правящих меньшинств обнажило еще одну важную проблему, связанную с понятием ответственности. Вся история человечества с древнейших времен до современности демонстрировала, что целенаправленно осуществлять поддержку цивилизации способны лишь ответственные меньшинства. Они не обязательно совпадают с границами тех групп, которые управляют обществом и/или владеют собственностью. Это, скорее, элиты в аристотелевском понимании, являющиеся носителями и трансляторами нравственных и культурных ценностей, духовных традиций, «добродетелью и справедливостью»[19], осознающие свою ответственность перед соотечественниками и перед будущими поколениями за судьбы цивилизации.

Однако сами новые правящие меньшинства, которые пришли к власти в первой трети ХХ века в результате «восстаний масс», будучи выходцами из их среды, не смогли и не захотели стать ответственными. В большинстве своем они довели государства, которыми руководили, до политических и экономических катастроф и не сумели обеспечить преемственность власти. В государствах советской системы правящие меньшинства, представленные верхушкой коммунистической номенклатуры, в случаях, когда они смогли сохраниться у власти, беззастенчиво превращали ее в инструмент обогащения и реализации личных и групповых интересов.

Причина, почему эти меньшинства так и не смогли стать ответственными, по-видимому, состоит в том, что они не являлись хранителями и трансляторами культуры, более того, их возвышение в значительной степени происходило под флагом разрыва с культурой, накопленной человечеством.   

История первой половины ХХ века не только продемонстрировала, что в этатистских системах не получилось не только новое «ответственное меньшинство», но провалились и попытки создания своего рода «ответственного большинства». История этой эпохи показала несостоятельность усилий советского руководства, направленных на то, чтобы превратить «массового человека» в некий высокий идеал, действующий на основе принципов этики, в своего рода «ответственное большинство». Коммунистическая система оказалась утопией, потому что переоценила возможности быстрого улучшения природы человека. Она была рассчитана на идеальных, социально ответственных и творческих людей, которые, согласно замыслу ее создателей, в первую очередь должны были думать об общественном благе. Но задача формирования в кратчайшие исторические сроки нового человека коммунистического будущего так и осталась нереализованной. В конечном итоге индивидуализм, стремление к безудержному потреблению, к достижению прежде всего личного благосостояния и отсутствие внутренних мотиваций к производительному труду и социальной ответственности, сделали невозможным реализацию коммунистического проекта.

 

5. СОЗДАНИЕ ОБЩЕСТВА ПОТРЕБЛЕНИЯ: «ВОССТАВШИЕ» УДОВЛЕТВОРЕНЫ?

После окончания Второй мировой войны в европейских государствах начался откат первой волны «вертикального вторжения варваров» в политику, так как даже не лишенному здравого смысла массовому человеку, перед которым разверзлась бездна ужасов войны и, особенно, когда дело касается его личных интересов, было понятно, что для послевоенного восстановления необходимы «избранные меньшинства», как хранители и трансляторы культуры способные эффективно и в короткие сроки  решить эту задачу.

И это притом, что политики стали внимательнее относиться к массам, чтобы не спровоцировать их новое «варварское вторжение». Доминирующей стала концепция государства всеобщего благоденствия (Welfare State) — такой системы, при которой государство принимает на себя ответственность за благосостояние всех своих граждан, обеспечивая выплату пенсий, бесплатную медицинскую помощь и другие виды социальной поддержки.[20]Повышение уровня материального благосостояния, возросшая эффективность представительства социальных интересов и защиты социальных прав граждан создали условия для относительной общественно-политической стабилизации. Социальная активность массового человека сместилась из пространства политики в проблемы повседневного быта и потребления. Началось формирование «общества потребления»[21], в котором массовый человек из агрессивного субъекта политики превратился в ее достаточно пассивный объект в формате потребителя материальных благ с гедонистическим мировоззрением и моралью.

Это стало явным контрастом по отношению к право-авторитарным и тоталитарным режимам в Европе и Латинской Америке, и к странам, в которых утвердилась советская модель. Всем им были присущи общие черты, привнесенные в их политику победившим «массовым человеком» — стремление поддерживать население в состоянии постоянной мобилизации, агрессивность и нетерпимость к сосуществованию с иными идеями и культурами и их носителями.

В эпоху, последовавшую за окончанием Второй мировой войны стало понятно, что этатистские режимы там, где они сохранились, проигрывают соревнование либерально-демократическому капитализму в ключевом для себя вопросе – удовлетворении материальных и социальных потребностей масс. И к концу 70-х годов на Западе последние этатистские режимы сошли с исторической сцены.

Итак, цели «восстания масс» были достигнуты во второй половине ХХ века, когда в развитых индустриальных странах сложились демократии в их современном виде, и сформировалось общество потребления. Достижение материального благополучия для большинства населения, социальные и правовые гарантии граждан, эффективная система представительства социальных интересов обеспечили установление общественно-политической стабильности.

Consumerism: Material wellbeing for the majority of the population. (Credit: (via bit.ly)

Другой стороной жизни общества потребления стало бегство, самоизоляция от реальных проблем, локализация их в информационном пространстве, создаваемом телевидением.[22] Казалось бы, в этой системе координат «массовый человек» успокоился, у него отпали мотивации быть недовольным существующим социальным порядком и появились реальные условия для постепенного преодоления собственного варварства. И, как казалось, он перестал быть варваром, превратившись в добродушного, неагрессивного, толерантного и самодовольного бюргера. Тем более, что с развитием индустрии массового туризма и гламура, появлением и распространением «reality show» на телевидении, и тем более в результате начавшейся в 90-е годы «цифровой революции» с созданным ею царством гаджетов, общество потребления трансформировалось в более высокую фазу своего развития «общество развлечения», где ценностью становится смена впечатлений, а реальные проблемы заменяются их медийными суррогатами и символическим подобием. Научное знание в этих условиях становится невостребованным, все чаще уступая место легковесным и популярным интерпретациям сетевых СМИ, а то и вовсе откровенному шарлатанству. Иными словами, конфликт между цивилизацией и культуройне исчезает, а проявляется в новой форме.

 

6. «ТРЕТЬЯ ВОЛНА»: НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ РАЗВИТИЯ И НОВЫЕ УГРОЗЫ «ВЕРТИКАЛЬНОГО ВАРВАРСТВА»

Однако эволюция человеческой цивилизации во второй половине ХХ века помимо качественного скачка в сфере потребления связано с появлением и иных направлений развития. Мощнейший импульс к расширению «сценического пространства для существования человека» дал начавшийся во второй половине ХХ века постиндустриальный цивилизационный транзит, в ходе которого началось формирование качественно новой технологической в широком смысле этого понятия основы жизнедеятельности человека. Этот феномен американский футуролог Элвин Тоффлер назвал «Третьей волной», понимая под ним рождение новой цивилизации, в процессе которого революционные изменения претерпевают техносфера, инфосфера, социосфера и властная сфера.[23]

Формирование новой техносферы на основе синтетического развития технологий постиндустриального общества наряду с созданием новой энергетики и новых материалов, использования открытого космоса и глубин океана, а также биотехнологий, включая генные технологии, базируется и на революции в области информационно-коммуникационных технологий (ИКТ).[24]

Ключевым результатом революции в области ИКТ представляется качественное изменение информационной сферы, ее децентрализация, демассификация[25] и трансформация в инфокоммуникационную среду с сетевой инфраструктурой. Такая среда добавляет «социальной системе совершенно новый уровень коммуникации»[26] и становится «нервной системой» современного социума, в которой каждый человек наделяется новыми технологическими возможностями и может выполнять функцию «нейрона», генерирующего и передающего необходимые для ее (среды)  жизнедеятельности информационно-коммуникационные импульсы.

Немассовый и сетевой характер постиндустриальной социосферы обусловлен тем, что каждый человек, овладевающий новыми технологиями, становится вполне автономным, даже независимым звеном в системе социальных коммуникаций, отдельным, самостоятельным источником, потребителем и распространителем информации и знаний. И при этом, если он достигает относительно высокого уровня культуры, включая правовую и политическую, и гражданскую ответственности, то он становится «базовой ячейкой» немассового «общества знания»,[27] которое идет на смену массовому «обществу потребления». В то же время, как отмечает Тоффлер: «Ценности, как правило, изменяются медленнее, чем социальная действительность. У нас еще не развита этика терпимости к многообразию, которого требует и которое порождает уже немассовое общество.»[28]

Тем не менее, исследование «Поколение Y в работе: смена места работы (Millenials at work: Reshape the workplace)», проведенное компанией Pricewaterhouse Coopers в сентябре-октябре 2011 года,[29] показало, что молодых наемных работников в возрасте от 20 до 32 лет (родившиеся в 1980-х – начале 1990-х годов) в большей степени, чем материальное благополучие и деньги, естественно, при том, что они не отказываются и от этого, интересуют профессиональный рост и личная свобода. Различные социальные исследования последних лет также зафиксировали, что у многих представителей молодого поколения в развитых странах изменяются представления об успехе. Ни собственный дом (квартира) и автомобиль, всегда считавшиеся олицетворением материального успеха, а интересная работа, гибкий график, возможность путешествовать становятся новыми жизненными ценностями.

«Третья волна», по сути, представляет собой социально-технологическую революцию, обусловливающую появление новой цивилизации, что порождает не только непривычные перспективы решения глобальных проблем человечества, но также создает и новые вызовы и угрозы. Это предопределяет необходимость качественных изменений в политике, трансформацию института государства и публичной власти и  общего сдвига в сторону социального многообразия. «Она [Третья волна] бросает вызов всем старым властным отношениям, привилегиям и прерогативам вымирающих элит нынешнего общества и создает фон, на котором будет разворачиваться основная борьба за завтрашнюю власть»[30].

Если в начале ХХ в. демократия и техника как совокупность экспериментальной науки и промышленности создали новое социальное пространство для существования человека, то в конце века началось интенсивное расширение этого пространства, причем не только за счет распространения и совершенствования демократии и революционного скачка постиндустриальных технологий, но также и благодаря еще одному феномену.

Этот феномен получил название «глобализация». Первоначально это понятие возникло как нейтральная характеристика процессов, связанных с глобальными последствиями технологической революции. В 2000 году американский специалист по международным отношениям Чарлз Доран определил  глобализацию как «взаимодействие информационной технологии и мировой экономики. Этот процесс можно характеризовать в плане интенсивности, глубины, объема и стоимости международных операций в информационной, финансовой, коммерческой, торговой и административной сферах во всемирном масштабе. Резкое увеличение масштаба этих операций в последнее десятилетие XX в. составляет наиболее поддающиеся измерению проявления процесса глобализации».[31] Изначально глобализация, по мнению Збигнева Бжезинского, «отражала новую реальность возрастающей глобальной взаимозависимости, движимой в основном новыми технологиями связи, когда национальные границы, оставаясь демаркационными линиями на карте, перестают быть реальным препятствием для свободной торговли и движения капитала».[32]

Однако во многом вследствие расширения ареала распространения современной полиархической демократии понятие «глобализация» стало выражать «процесс расширения, углубления и ускорения мирового сотрудничества, затрагивающий все аспекты современной социальной жизни — от культурной до криминальной, от финансовой до духовной», и сегодня «концепция глобализации подразумевает, прежде всего и главным образом, преодоление социальной, политической и экономической активностью пространственных границ — так, что события, решения и действия, происходящие и принимаемые в одном регионе мира, могут иметь значение для индивидов и сообществ в отдаленных уголках земного шара».[33]

Одним из важнейших следствий данного аспекта глобализации стало то, что государство-нация, в котором человек массы привык достаточно комфортно существовать, и к которому привык апеллировать для удовлетворения своих потребностей, стало утрачивать свое значение основной единицы миропорядка. Этот процесс предсказал и Тоффлер, писавший, что «по мере того, как по миру катится Третья волна, ключевая политическая единица эры Второй волны — нация-государство — трещит под давлением снизу и сверху. Одни силы стремятся перевести политическую власть с уровня государства-нации на уровень внутринациональных регионов и групп. Другие силы пытаются поднять ее на уровень межнациональных агентств и организаций»[34]. При этом трансформации государства-нации под давлением сверху предопределены тем, что как отмечал Самуэль Хантингтон, «государственные власти в значительной мере утратили возможность контролировать поток денег, текущих в их страны и наружу, и сталкиваются со все большими трудностями в контролировании потока идей, технологий, товаров и людей. Короче говоря, государственные границы стали максимально прозрачны. Все эти изменения привели к тому, что многие стали свидетелями постепенного отмирания твердого государства — “бильярдного шара”, общепризнанного как норма со времен Вестфальского мира 1648 года, и возникновения сложного, разнообразного и многоуровневого международного порядка, который сильно напоминает средневековый»[35].

Однако эпоха цивилизационного транзита, связанного с глобализацией, создает не только новые возможности развития и формирования общества «третьей волны», но и новые угрозы, обусловливающие еще очередной взлет «вертикального варварства». Первая из них заключается в том, что эпоха глобализации разделила мир на тех, кто встроился в новый порядок с его динамикой и de facto отсутствующими государственными границами, и тех, кто остался в пределах традиционных экономик и прежних социальных пространств. Как отмечал в этой связи британский социолог Зигмунт Бауман, «сегодняшняя жизнь строится вокруг глобального и местного, где глобальная свобода передвижения – это знак повышения социального статуса, взлета и успеха, а неподвижность источает отвратительный запах поражения, неудавшейся жизни, заброшенности. Понятия «глобальный» и «местный» все более приобретают характер противоположных ценностей…».[36] Причем водораздел между «успешными» и «неудачниками» пролегает не только между странами, но и внутри них, внутри социально-профессиональных групп, территориальных и этнических общностей. Это фундаментальное противоречие глобализации по крайней мере, ее нынешней модели, и порождает новую волну «вертикального варварства». Те социальные группы и индивиды, кто почувствовали себя «за бортом», обделенными, требуют «своего места под солнцем». Привыкшие к доступности многих благ современной цивилизации «массы» увидели в последствиях глобализации возвращение к временам, когда они оставались на «социальном дне». Но и частично те, кто может считать себя успешными, со своей стороны, боятся слишком быстрых перемен и потому тоже оказываются вовлеченными в новую волну варварства, черпая энтузиазм в ностальгических воспоминаниях.

В отличие от первой трети ХХ века, когда на политическом рынке разными общественными силами предлагалось много различных моделей будущего, сейчас наблюдается явный дефицит свежих политических идей, о чем, кстати сказать, можно судить по работе think tanks, которые сосредотачиваются на «реактивном» сиюминутном анализе текущих событий, и, как правило, нечасто предлагают оригинальные и полноценные концепции развития общества. Поэтому «восстания масс» кристаллизуются вокруг фигур, идей, групп консервативного толка, апеллирующих к ушедшему «золотому веку», к прошлому. «Массовый человек» снова бросает вызов современной цивилизации с ее ценностями и целями. Именно эти обстоятельства обеспечили в 2016 г. в США победу на президентских выборах Дональда Трампа, Brexit в Великобритании, взлет правого популизма в странах континентальной Европы, а в другой части света – мощный подъем религиозного, прежде всего исламского фундаментализма, хотя и не только его (упомянем хотя бы фундаменталистский буддизм в Мьянме), а также политического антиглобализма.

Другая причина взлета нового «вертикального варварства» состоит в кризисе современной модели социально-либерального капитализма, в начавшемся еще в 80-е годы демонтаже государства всеобщего благосостояния, с утверждением которого во всемирном масштабе еще совсем недавно тесно связывались надежды на «конец истории». «В таком государстве приоритет отдается государственному регулированию при решении общественных проблем и государственному производству услуг, что обусловливает увеличение по нарастающей государственных расходов и численности государственного аппарата, вследствие чего государство становится все более дорогостоящим, громоздким и при этом все менее эффективным».[37] Практически все экономически развитые страны начали отказываться от концепции государства всеобщего благоденствия, а наиболее радикальные, «передовые» реформы государственного управления в рамках концепции нового государственного управления (New Public Management) стали осуществлять такие страны как Австралия, Великобритания, Новая Зеландия и США.[38] Лидерами этого процесса выступили Великобритания после прихода к власти в 1979 году правительства консерваторов во главе с премьер-министром Маргарет Тэтчер и США после избрания на пост президента в 1981 году также консерватора — республиканца  Рональда Рейгана. При этом, прежде всего, в государствах англо-саксонской группы началось заметное сворачивание такого желанного и комфортного для массового человека социально-экономического государственного патернализма.

Даже развитые общества оказались неспособны гарантировать «массовому человеку» стабильное будущее.[39] Социальные разрывы между богатыми и остальной частью населения растут, средний класс, несмотря на все усилия правительств остановить этот процесс, размывается и сокращается количественно, предпринимателям все сложнее обеспечить стабильную занятость. Институты демократии выхолащиваются: несмотря на регулярные смены правительств и нормально функционирующие демократические институты, политическая власть во все большей степени  постепенно оказывается под контролем корпоративных элит.[40] «Массовый человек» общества потребления начинает терять то, что еще недавно считал неотъемлемой принадлежностью своего образа жизни. Его доступ к благам современной цивилизации сужается, возникает и обостряется ощущение комплекса неполноценности. И он снова «восстает», требуя вернуть утраченное, обращаясь к правым и левым популистам, обещающим ему сделать это. Все это происходит на волне отрицания современной эпохи, ее ценностей и достижений и сопровождается, как когда-то в первой трети ХХ века, ростом нетерпимости и призывами к прямому действию.

Еще несколько десятилетий назад казалось, что сформировавшийся в развитых странах после Второй мировой войны консенсус между элитами и обществами обрел незыблемость и стабильность. В основе этого было создание общества потребления, технико-технологической основой которого явился фордистский капитализм, позволивший осуществить сопряжение интересов ранее противоборствовавших классов.[41]

Точно также не вызывала сомнения и устойчивость коммунистических режимов, протестные настроения в которых жестко подавлялись, причем в крайних ситуациях, как это случалось в ГДР, Венгрии, Чехословакии применялась военная сила. «Незыблемость» системы отождествлялась с могуществом Советского Союза, обрушение которого представлялось почти невероятным.

Сложившиеся социальные модели, равно как и баланс мировых сил (биполярность) представлялся вечным, и, несмотря на внутренние и внешнеполитические противоречия, виделся устойчивым и в каком-то смысле оптимальным  и единственно возможным. К тому же, сохранение существовавшего порядка, включая стабильность внутренних социально-политических процессов в отдельных государствах, в значительной степени прямо или косвенно обеспечивалось наличием ядерного оружия,

О том, что инициатором кардинальных общественно-политических, шире — цивилизационных перемен могут стать научные достижения мало кто, или никто вообще не подозревал.

Усилению чувства дискомфорта у человека масс из-за вторжения в его привычный мир различных проявлений инаковости, которую он агрессивно не приемлет, из-за растущей прозрачности границ национального государства способствует повышение миграционной мобильности. Условия для ее роста были созданы, с одной стороны, усовершенствованием транспортных технологий, обеспечивающих доступность перемещения практически в любую точку планеты людей, сырьевых, энергетических и прочих ресурсов, с другой, — либерализацией в государствах с высоким уровнем социально-экономического развития миграционной политики.

«Пограничная либерализация» обусловлена новой демографической ситуацией, тем, что, как отмечает Збигнев Бжезинский, «иммиграция является необходимостью для процветающих стран со стареющим населением, а эмиграция может выполнять роль клапана для регулирования поднимающегося демографического давления в более бедных и густонаселенных странах “третьего мира”».[42] В результате же упоминаемая Фрэнсисом Фукуямой вероятность раздела мира на Север, где в политике буду задавать тон женщины старшего возраста, и Юг, где движущей силой будут молодые сердитые мужчины, не выглядит безусловным курьезом.[43]

Результатом повышения миграционной мобильности стало появление практически в успешных в государствах расширяющихся диаспор, «сложенных» из  этнических и религиозных групп. Этот процесс носит совсем не мирный, безмятежный характер, и он сопряжен с возникновением в давно сложившемся социуме, новых конфликтных зон, которые так или иначе, но ассоциируются  с принципиально новым «восстанием масс» и «вертикальным варварством».

Итак, обусловленные постиндустриальным цивилизационным транзитом трансформации социальной сферы порождают ощущения «обделённости» и социального дискомфорта у человека массы. Люди такого типа, прежде всего, из старших возрастных групп начинают проигрывать в социальной конкуренции представителям «избранных меньшинств», ориентированным на личный успех и свободу, на то, чтобы не быть «таким же, как все» и выделятся, что органически несвойственно человеку массы.

                      

7. НОВОЕ ВТОРЖЕНИЕ «ВЕРТИКАЛЬНЫХ ВАРВАРОВ» В ПОЛИТИКУ

Protest in Tahrir Square, Cairo. January 2011. (Credit: Dan H/Flickr)

Protest in Tahrir Square, Cairo. January 2011. (Credit: Dan H/Flickr) (via bit.ly)

Однако новая волна «вертикального вторжения варваров» в политику под предводительством национал-популистов принесла на сегодняшний день только два реально значимых политических результата.

Первый — это выход Великобритании из ЕС, так называемый Brexit, который только начинается в соответствии с результатами референдума 2016 года, когда за выход из ЕС высказался 51,9% граждан, из 72,2% принявших участия в голосовании, т.е. меньше половины (37,5%) от всех граждан Соединенного королевства[59].

Социологические данные проведенного в день референдума 23 июня 2016 года Лордом Ашкрофтом (Lord Ashcroft),[60] и результаты исследования Фонда Джозефа Роунтри (The Joseph Rowntree Foundation) на основе данных сайта Исследование британских выборов (The British Election Study (BES)), также включающих данные экзитпола в день референдума экзитпола,[61]дают возможность выявить трендовый политико-антропологический образ сторонников Brexit.

Преимущественно это белый британский мужчина из возрастных групп старше 45, особенно старше 65 лет, с уровнем образования не выше аттестата об окончании средней школы, проживающий в депрессивных населенных пунктах, у жителей которых низкий уровень образования, доходов, профессиональной квалификации, мало возможностей для продвижения, где неразвита постиндустриальная и конкурентная экономика. Сторонники Brexit, в основном, заняты на неквалифицированной работе, многие неполный рабочий день или не имеют постоянной работы, уровень их семейного дохода не превышает 20 тысяч фунтов в год. Они недовольны уровнем государственной поддержки и плохо адаптировались к постиндустриальной экономике и глобализации. Эти люди придерживаются консервативных политических взглядов, выступают против гендерного равенства, свободы нетрадиционных ориентаций, иммиграции и глобализации и являются сторонниками жестких судебных приговоров и даже выступают за введение смертной казни.

Приведенные результаты позволяют с достаточной степенью достоверности констатировать, что трендовый политико-антропологический образ тех, кто проголосовал за выход Великобритании из ЕС, в существенной мере коррелирует с типологией массового человека.

Второй значимый политический результат новой волны «вертикального вторжения варваров» в политику — это избрание 8 ноября 2016 года президентом США Дональда Трампа.

Социологические данные экзитпола, проведенного в день голосования на президентских выборах 8 ноября 2016 года компанией CNN[62], дают возможность выявить трендовый политико-антропологический образ тех, кто проголосовал за Д. Трампа.

Преимущественно это белый мужчина старше 45 лет без высшего образования, семейный, проживающий в сельской местности или пригородах, в основном со средним доходом, составляющим от 50 до 200 тысяч долларов в год (голоса 10% избирателей с доходами выше 200 тысяч долларов в год разделились почти поровну между Х. Клинтон и Д. Трампом). Он придерживается консервативной идеологии, приверженец одной из евангелических церквей, посещающий церковь чаще одного раза в месяц. Он считает, что основными угрозами, стоящими перед США, являются иммиграция и терроризм, что работающих в стране нелегальных иммигрантов надо высылать, а система международной торговли лишает американских граждан рабочих мест. Он также рассержен и неудовлетворен работой федерального правительства, считает, что национальная экономика находится в плохом состоянии, и страна движется в неверном направлении.

Приведенные результаты позволяют с достаточной степенью достоверности констатировать, что трендовый образ тех, кто голосовал на президентских выборах в США за Трампа, имеет много общего с трендовым политико-антропологическим образом тех, кто проголосовал за выход Великобритании из ЕС, и в существенной мере коррелирует с типологией массового человека.

В государствах континентальной Европы новая волна «вертикального вторжения варваров» в политику под предводительством национал-популистов пока не принесла существенно значимых политических результатов. Определенное исключение составляет только победы на парламентских выборах 2010 г. в Венгрии коалиции партии «Фидес» и Христианско-демократической народной партии во главе с придерживающимся в значительной мере антилиберальных и национал-популистских взглядов Виктором Орбаном, который стал премьер-министром и сохранил эту должность после парламентских выборов 2014 г.[63]

Так на выборах президента Австрии в 2016 г. лидер крайне правой Австрийской партии свободы Норбер Хофер, несмотря на то, что в первом туре победил с результатом 36,4%, обогнав занявшего второе место с результатом 20,4% бывшего лидера «зеленых» Александра Ван дер Беллена, проиграл ему во втором туре с результатом 46,4% против 53,6%[64]. Уместно отметить, что Австрия служит своеобразным барометром европейского политического процесса. Как писал еще в 2000 г. журналист П. Шварц: «В Австрии, как в зеркале, европейские правительства видят свое будущее»[65].

Картина, подобная картине на выборах президента Австрии в 2016 году, имела место и на выборах президента Франции в апреле — мае 2017 года. Лидер крайне правого национал-популистского Народного фронта М. Ле Пен в первом туре этих выборов 23 апреля 2017 года набрала 21,3% и со второго места вышла во второй тур, уступив первое место центристу Э. Макрону, который набрал 24,01%. Но во втором туре 7 мая 2017 года М. Ле Пен безоговорочно проиграла Э. Макрону с результатом 33,94% против 66,06%.

Здесь представляется важным отметить следующее. Социологические данные опроса, проведенного накануне второго тура президентских выборов 4-6 мая 2017 года совместно компаниями Ipsos и Sopra Steria,[66] дают возможность выявить трендовый политико-антропологический образ тех, кто проголосовал за М. Ле Пен.

Преимущественно это мужчина в возрасте от 25 до 50 лет с образованием не выше среднего, проживающий в сельской местности, по профессии рабочий или служащий, который в настоящие время является мелким частным предпринимателем или безработным, придерживается правых или крайне правых взглядов, имеет среднемесячный доходом до 2000 евро и испытывает трудности с семейным бюджетом.

Приведенные результаты позволяют с достаточной степенью достоверности констатировать, что трендовый образ тех, кто голосовал за М. Ле Пен, имеет достаточно много общего с трендовыми политико-антропологическими образами тех, кто проголосовал за выход Великобритании из ЕС и за президента США Д. Трампа, и в существенной мере коррелирует с типологией массового человека.

На парламентских выборах в Нидерландах 15 марта 2017 года крайне правая партия Свободы заняла второе место (20 мандатов), уступив первенство право-либеральной Народной партии за свободу и демократию премьер-министра Марка Рютте (33 мандата). Любопытно, партия Свободы не была допущена к формированию нового коалиционного правительства, так как все ведущие партии Нидерландов еще до выборов заявляли, что не будут сотрудничать с крайне правыми национал-популистами[67].

Подобную ситуацию следует ожидать и на парламентских выборах в Германии в сентябре 2017 года — крайне правая партия «Альтернатива для Германии» не достигнет никаких значимых политических результатов.

Индикатором этого могут служить состоявшиеся 14 мая 2017 года выборы в парламент самой густонаселенной в Германии земли Северный Рейн-Вестфалия, которые расцениваются как «генеральная репетиция» выборов в федеральный парламент. Эти выборы принесли показательные в рассматриваемом контексте результаты.[68]

Правая национал-популистская партия «Альтернатива для Германии» (АДР) набрала 7,4% голосов и впервые будет представлена в земельном парламенте. АДР обошла такие партии как партия «Союз 90/Зеленые», которая получила 6,4%, и Левая партия, которая получила 4,9% голосов. Таким образом, АДР стала основным представителем оппозиционных сил в земельном парламенте, но на этом ее относительный политический успех заканчился. В целом победителями выборов в земле Северный Рейн-Вестфалия стали традиционные немецкие партии. Первое место, получив 33% голосов, занял Христианско-демократический союз, второе — его основной конкурент Социал-демократическая партия Германии, получившая 31,2%, а третье — его основной политический союзник Свободная демократическая партия, получившая 12,6% голосов. Естественно, в формировании земельного правительства партия АДГ не участвовала.

Безрезультативность новой волны «вертикального вторжения варваров» в континентальной Европе от ее успешности в Великобритании и США, как представляется, объясняется следующим.

В ХХ веке государства континентальной Европы перенесли в тяжелых формах (фашизм, национал-социализм, франкизм и проч.) болезнь крайне правого национализма и национал-популизма, и в обществах этих государств выработалась в той или иной форме сопротивляемость этому явлению. Поэтому новая эпидемия правого национал-популизма в начале XXI века не привела к серьезным последствиям для политического здоровья этих государств, хотя и спровоцировало некий «воспалительный процесс».

Государства англо-саксонской группы не переболели в ХХ веке болезнью правого национал-популизма в тяжелых формах, и в обществах этих государств не выработались достаточно эффективные защитные механизмы для противостояния этому явлению. Поэтому в этих государствах новая эпидемия правого национал-популизма в начале XXI века привела к значимым политическим последствиям. Однако, учитывая тот факт, что в государствах англо-саксонской группы демократические политические системы являются в существенной мере устойчивыми и саморегулирующимися, достигнутые новой волной «вертикального вторжения варваров» в политику под предводительством правых национал-популистов политические результаты, как представляется, не смогут существенно повлиять, тем более качественно изменить правящие политические режимы. Можно ожидать, что пришедшие к власти в государствах англо-саксонской группы правые национал-популисты либо в конечном счете встроятся в действующие демократические политические системы, либо будут так или иначе вытеснены за пределы публичной власти.

8. ПРОБЛЕМА «ОТВЕТСТВЕННЫХ МЕНЬШИНСТВ» В СОВРЕМЕННОМ КОНТЕКСТЕ

Еще недавно в развитой части мира господствовало убеждение, что, в отличие от авторитарных и тоталитарных режимов, современные демократические системы обеспечивают надежную институциональную основу формирования «ответственных меньшинств». Однако повсеместное распространение процессов демократизации и маркетизации в ХХ веке, охвативших практически все сферы социальной жизни, ослабляет влияние таких меньшинств.[69] Они попадают во всевозрастающую зависимость от изменчивых настроений и требований большинства, которое, так или иначе в создании материальных и культурных ценностей, тем не менее, не несет ответственности за их поддержание. Цель участия большинства  в этом процессе на протяжении почти всей многовековой истории человеческой цивилизации заключалась в первую очередь в удовлетворении первичных потребностей – в питании, одежде и крыше над головой. И лишь в ХХ столетии, когда, как уже говорилось выше, благодаря прогрессу техники и демократии, происходит значительное расширение доступа большинства к достижениям человеческой цивилизации, большинство, по крайней мере, в развитых обществах, удовлетворив свои первичные потребности, сосредотачивается на безудержном потреблении.

Но было бы ошибкой полагать, что благодаря «восстанию масс» и качественному совершенствованию демократии  большинство в развитых демократических странах обретает свойства «ответственного». Несмотря на то, что влияние его, несомненно, усиливается, оно лишь ограничивает власть «ответственных меньшинств» и в целом ослабляет их. Но большинство по своей природе не в состоянии стать драйвером развития цивилизации. Как писал Хосе Ортега-и-Гассет: «масса, по определению, не должна и не способна управлять собой, а тем более обществом».[70] Масса, большинство всегда занимает зависимое место в социальной иерархии.  Вплоть до первой трети ХХ века эта зависимость базировалась на силе принуждения со стороны власть имущих, его физическое выживание напрямую зависело от тех средств, которые выделяли ему высшие слои. «Восстание масс», однако, не освобождает большинство от зависимостей. Меняется лишь их структурные элементы: место грубой силы и голода занимают возможность потреблять новые товары и услуги, а инструментом становится не силовое принуждение, а медийные и рекламные манипуляции.

В этом непонимании истинной роли и потребностей большинства во всемирной истории и кроется как основная ошибка социологии К.Маркса, так и одна из главных причин провала коммунистического эксперимента в ХХ веке. К.Маркс полагал, что по мере того, как человек будет освобождаться от зависимости от материального производства, у него станет появляться все больше свободного времени, которое он будет использовать для творчества.[71] Таким образом, увеличение свободного времени будет способствовать максимальному раскрепощению творческой энергии человека. Эта идеология оказала огромное влияние на социальные науки второй половины ХХ века, которые еще совсем недавно дружно предвещали наступающую эру торжества постматериальных ценностей. Однако опыт «цифровой революции» конца XX – начала XXI века, по крайней мере, пока не дает оснований для столь однозначных выводов. Наряду с растущими возможностями для развития немассового «общества знания», о чем говорилось выше, происходят и иные процессы. Все большее количество людей по всему свету попадало в зависимость от становящихся все более многообразных предметов потребления, при этом, не проявляя никакого интереса к участию в творчестве. Не исключено, что приближающаяся энергетическая и биологическая революции могут усилить эту тенденцию.

В начале XXI века ослабление роли «ответственных меньшинств», усиление их зависимости от большинства, которое в возрастающей степени оказывается в подчинении растущих потребительских запросов, также становится серьезным вызовом развитию человеческой цивилизации, препятствуя преодолению ею современного кризиса.  Проблема  не в том, что большинство может получить власть над миром и начнет использовать современную цивилизацию лишь как источник для удовлетворения своих потребностей. А в том, что меньшинство в условиях безграничного расширения процессов демократизации и маркетизации, утрачивает способность к реализации долгосрочных стратегий развития из-за того, что в его поведении ответственность за будущее уступает место конъюнктурным реакциям, эгоистическим интересам и краткосрочным действиям. И это вновь наводит на мысль о невостребованности сегодня высокой аналитики и подмене ее конъюнктурными, заказными, а, следовательно, идеологизированными материалами.

9. ПОСТСОВЕТСКОЕ «ВЕРТИКАЛЬНОЕ ВАРВАРСТВО»

Стремительный обратный переход от социализма к капитализму, начавшийся еще в масштабах единого Советского Союза, а завершившийся в рамках новых независимых государств (ННГ), которые образовались на его руинах, привел к новому взлету «вертикального варварства» на всей огромной территории бывшего СССР. Это проявилось в разгуле насилия, буквально захлестнувшем постсоветские государства, особенно в 90-е годы ХХ века, в массовом попирании общечеловеческих норм морали в повседневной жизни, в варварско-утилитарном отношении к памятникам материальной и духовной культуры.

Для многих современников и очевидцев этого процесса, прямо или косвенно испытывавших на себе влияние коммунистической идеологии, он оказался полной неожиданностью. В СССР официально было принято считать, что за годы Советской власти в стране на массовом уровне сформировался «новый человек», который в повседневной жизни руководствовался идеалами социальной справедливости, честного труда и всеобщего блага. И хотя в позднесоветский период такого рода установкам уже мало кто верил, многие все же полагали, что в жизни советских людей достижение материального благополучия не играет столь определяющей роли, как у жителей развитых капиталистических стран, что в быту советским людям присущи открытость, бескорыстие и чувство взаимопомощи. Иными словами, в массовом сознании еще существовал стереотип, будто бы на пути восхождения из царства материальных зависимостей, советский человек гораздо ближе продвинулся к гуманистическому идеалу человека-созидателя, чем кто-либо еще на нашей планете.

Однако к моменту начала горбачевской перестройки ситуация на самом деле выглядела совершенно иначе. В предшествующие ей три десятилетия правления сначала Никиты Хрущева, а затем Леонида Брежнева в Советском Союзе в результате проводившейся этими лидерами политики «неуклонного повышения материального и культурного уровня жизни народа» были заложены основы общества потребления. Вследствие этого социальные модели поведения массового человека со временем оказались переориентированными на достижение материального благополучия. Однако особенности этого процесса в СССР состояли в том, что он развивался в полулегальной сфере. Официальная идеология, как отмечалось выше, провозглашала задачу создания нового человека, целями деятельности которого были творческая самореализация и служение общественному благу. Рыночные отношения не были разрешены законом и развивались только в виде административно-криминального рынка с его отнюдь не гуманными «правилами». Но самое главное, что советская плановая экономика по определению не могла удовлетворять растущие материальные запросы населения. Увеличивающийся дефицит товаров и услуг был настоящим бичом экономики социализма. Поэтому, когда началась Перестройка, большинство советских людей восприняли провозглашенные ею задачи демократизации и создания рыночной экономики лишь как способ, инструмент резкого повышения своего благосостояния.[72] Иными словами, благодаря новой политике они хотели ликвидировать разрыв между уже сформировавшимися у них потребительскими запросами и собственным скромным материальным благосостоянием. Формированию таких поведенческих установок способствовало информационное «открытие» советского общества, в результате которого граждане Советского Союза получили широкий доступ к информации о жизни в развитых странах Запада. Лишь меньшинство советских людей рассматривало начатые Михаилом Горбачевым реформы как возможность перехода к обществу, основанному на иных ценностях — свободы, ответственности, прав человека и уважения человеческой личности.

Состоявшуюся в 1991 г. антикоммунистическую революцию, приведшую к быстрому распада Советского Союза, недаром называют еще и «революцией потребителей».[73] Именно консьюмеристски настроенное большинство не только оказало огромное влияние на дальнейшее развитие событий в ННГ, но и стало главной движущей силой новой волны «вертикального варварства». Широкие слои населения, особенно в государствах, где активно проводилась политика разгосударствления и приватизации, стремились, как можно скорее, достичь уровня и качества жизни развитых стран Запада. И поначалу они искренне верили, что этого действительно можно добиться в короткие сроки! Из такого рода установок изначально исключалось понимание того, что достижению высоких потребительских стандартов должны предшествовать десятилетия упорного труда, организованного на совершенно иных, чем было при советском социализме, правовых и экономических принципах, на иной общественной психологии.

Но для понимания причин «восстания масс» на излете советской эпохи недостаточно характеристики «массового человека» лишь как неудовлетворенного потребителя. Советский человек обладал рядом онтологических черт, предопределивших его поведение в общественной и политической жизни постсоветских государств. Обобщающей чертой человека советского служит его характеристика как «человека простого». «Она [эта характеристика] обладает сложным набором взаимосвязанных значений: массовидный («как все»), деиндивидуализированный, противопоставленный всему элитарному и своеобразному, «прозрачный» (т.е. доступный для контроля сверху), примитивный по запросам (уровень выживания), созданный раз и навсегда и далее неизменный, легко управляемый (на деле, подчиняющийся примитивному механизму управления)».[74] Простота человека советского, в первую очередь, означает его «массовидность», т.е. принадлежность к массе, а не к избранным меньшинствам Х. Ортега-и-Гассета.[75] А это означает быть «как все», жить по принципу «не выделяться», быть довольным своей неотличимостью и противостоять элитарности. Живущий по принципу «не выделяться», простой советский человек не приемлет элитарность, сопряженную с индивидуализмом, так как для него «самым страшным из смертных грехов неизменно считался “индивидуализм”, иначе говоря, любая попытка сознавать себя свободным и ответственным человеком».[76]

Идеологическое клише «советский человек — простой человек» представляет собой «символ противопоставления всему чуждому миру (включая и внутренний мир человека)».[77] Такое противопоставление, также как и у человека массы Х. Ортега-и-Гассета, носит агрессивный характер вплоть до проявления нетерпимости к любой инаковости, но при этом выражается в еще более жестких формах. Для человека советского «чужое всегда означает чуждое, а чуждое — враждебное»[78], и порождает агрессивную реакцию. Для человека советского мир предельно прост и понятен, он разделяется на «мы» и «они». Такая устойчивая установка враждебности ко всему чужому и чуждому представляет собой «удобную платформу для ксенофобии, для завистливой подозрительности по отношению к иностранцам, инородцам и инакомыслящим».[79]

Человек советский привержен эгалитаризму как «равенству в нищете», который зиждился и приводился в действие специфическим отношением такого человека к окружающим. Если «для открытого, достижительного эгалитаризма характерна “белая” зависть к чужим успехам, то для закрытого, иерархического — “черная”, выражаемая формулой “всем должно быть одинаково плохо”». И такое «завистливое озлобление против тех, кто слишком инициативен, самостоятелен, кто слишком много получает, — живое и живучее наследие этого въевшегося в плоть и кровь стандарта мышления и поведения».[80]

Еще одной онтологической чертой человека советского, которая заметно отличает его от человека массы Х. Ортега-и-Гассета, и определяет его социальную логику как логику приспособляемости, служит лукавство, двусмысленность. Или, как определил этот феномен Дж. Оруэлл, — двоемыслие: «Зная, не знать; верить в свою правдивость, излагая обдуманную ложь; придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих; логикой убивать логику; отвергать мораль, провозглашая ее …».[81]Человек советский использует сформировавшуюся для выживания и самосохранения в условиях коммунистического режима устойчивую систему двойных стандартов, в которой «просто не действовал критерий истины, а поступки оценивались по тому, что “надо” и “не надо”».[82] В такое двоемыслие укладывается, с одной стороны, демонстративная приверженность человека советского обязательному для всех «равенству в нищете». А, с другой — публично не афишируемое безудержное особенно в период «развитого социализма» стремление получать для себя лично как можно больше материальных благ и привилегий, причем, как и для человека массы, все и сразу, не прикладывая собственных усилий, а исключительно за счет государства.

При этом проявляется еще одна фундаментальная черта человека советского — его «государственно-патерналистская ориентация», в рамках которой государство воспринимается как «некий суперинститут, всеобщий, универсальный как по своим функциям, так и по своей сфере деятельности».[83] Государство рассматривается как источник всех благ, а главная обязанность власти — забота и обеспечение повседневной жизни людей. Так по данным опроса 1990 года 58% респондентов считали, что «государство должно больше заботиться о людях», и только 23% — что «не государство, а сами люди должны проявить инициативу и позаботиться о себе».[84]

Государственно-патерналистская ориентация человека советского — это продукт специфического патернализма советской партийно-государственной системы. Эта система по принципу «стационарного бандита» Манкура Олсона[85] распределяла среди основной массы советских людей материальные средства на уровне прожиточного минимума и пропагандируемое как «бесплатное», а реально финансируемое за их же счет, социальное обеспечение. И параллельно для массы правящей номенклатуры — сформировавшегося в СССР господствующего социального слоя[86] была создана систему особых материальных и социальных льгот и привилегий. Благодаря такой системе, роль как бы «среднего класса» в СССР исполняла масса «средней номенклатуры», которая понимала, «что обязана своим положением не собственным усилиям, а “заботе” государства, почему и» выступала «в наших условиях опорой патерналистских функций и установок власти».[87]

Советский патернализм породил у человека советского  «инфантилизм, самосознание подростка, недоросли».[88] Но инфантилизм не «избалованного ребенка» как у человека массы, а инфантилизм закомплексованного подростка, зажатого жестоким родительским обращением. Такой подросток, с одной стороны, воспринимает все, что он имеет как результат родительской благосклонности, а, с другой — приспосабливается и хитрит, чтобы избежать наказания, которое может последовать по поводу и без повода.

Таким образом, в постсоветских государствах на момент их образования превалирующее во всех социальных и профессиональных слоях и группах типологическое большинство составили люди типа «человек советский» государственно-патерналистской ориентации. Этот тип в значительной мере соответствует типу «человек массы», описанному Х. Ортега-и-Гассетом, для которого характерны: безликость, желание не выделяться и быть «как все»; агрессивная нетерпимость ко всякому, кто выделяется и отличается, к людям инициативного меньшинства и индивидуализму; косность, обусловленная заранее готовыми простыми ответами на любой вопрос; пассивная самодостаточность в сочетании с чувством превосходства и желанием навязать всем свои примитивные идеи и желания; равнодушие и пренебрежение к основам современной цивилизации; вседозволенность и неуемное стремление к материальным благам, которые должны быть получены «здесь и сейчас» посредством чудодейственной машины государства. При этом человека советского также отличают: приспособляемость, основанная на двоемыслии Дж. Оруэлла; примитивное мировоззрение, исходя из принятого у военных принципа распознавания «свой» — «чужой»; приверженность эгалитаризму по-советски как «равенству в нищете», порождающему «черную» злобную зависть к окружающим; поведенческий стереотип закомплексованного недоросля.

Принципиальной ошибкой реформаторов в постсоветских странах было непонимание (или нежелание?) того, что для успешного осуществления преобразований необходимо формирование ответственного гражданина и человека рационального с рыночным сознанием и поведением. В России и других постсоветских государствах проигнорировали опыт успешных модернизаций ХХ века в странах восточной и юго-восточной Азии, однозначно указывавший на то, что для их успешного осуществления недостаточно проводить грамотное экономическое реформирование и стимулирование экономического роста.[89] Прорыв к успеху может быть достигнут лишь при условии рационализации сознания, повышении роли качественного образования, воспитания ответственности индивидов за принимаемые ими на рынке решения, бережливости и уважения к труду. К сожалению, и это, пожалуй, самое главное, что иллюзии легкости получения доступа к высокому уровню благосостояния активно поддерживались и новыми властями, которые использовали для этого широкий арсенал средств – от политических обещаний руководителей государств до навязчивой телевизионной рекламы, рассчитанной, в том числе, и на детей. В этой связи уместно вспомнить речь первого президента России Бориса Ельцина 28 октября 1991 года на Съезде народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), в которой он, говоря о программе радикальных рыночных реформ, пообещал, что после нескольких трудных месяцев, когда россиянам предстоит туже «затянуть пояса» начнется заметное улучшение благосостояния.[90] В каком-то смысле это напоминает известное обещание Никиты Хрущева, сделанное им на XXII съезде КПСС в 1961 г. и вошедшее в программу партии — «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».[91]

Проповедовавшаяся официальная идеология, нацеленная на  достижение скорейшего успеха, имела под собой вполне реальные личные интересы правящей элиты. В 90-е годы новые постсоветские элиты стремились к скорейшему дележу богатого советского наследия в ходе приватизации основных активов экономики. Законы, сложные юридические процедуры становились ненужным препятствием на пути решения этой задачи, которая помимо экономических имела еще и важнейшую политическую цель – скорейшее создание класса крупных собственников. Предполагалось, что именно этот класс станет главной опорой новой власти и гарантирует необратимость произошедших политических изменений. Для того, чтобы отвлечь массы от интереса к действительно кардинальным вопросам национальной политики, включая и вопросы распределения бывшей государственной собственности, и превратить этот процесс в сугубо «элитное дело», потребовалось увлечь население иллюзией возможности достижения быстрого личного успеха. Эта политика создавала благоприятные условия для подъема новой волны «вертикального варварства». Во-первых, установка на погоню за быстрым обогащением формировала в широких слоях убеждение, что это и есть главная цель жизни, ради которой можно жертвовать моралью, нормальными человеческими отношениями и нарушать закон. Во-вторых, такая политика способствовала утверждению в обществе культа грубой силы, которая только и в состоянии обеспечить успех. Не случайно, что в начале 90-х годов «профессии» бандита, рэкетира стали одними из самых популярных на постсоветском пространстве. Все это привело к тотальной криминализации и варваризации повседневной жизни в ННГ. Ее реалиями стало многочисленные убийства, разбои, криминальные войны, разграбление экономического и культурного потенциала постсоветских стран. Вырвавшиеся из жестких ограничений, которые накладывались на них советским социализмом, широкие массы и те, кто сформировал новые элиты, и осуществили новое «вертикальное вторжение» варваров, образно говоря, в свои собственные страны. Его масштабы оказывались тем значительнее, чем дороже был «приз» и более слабыми выглядели позиции государства. Это отчетливо прослеживалось на примере стран со значительными природными и экспортными ресурсами и слабой в период 90-х годов государственностью (Россия, Украина).

В свете сказанного возникает вопрос, а был ли взлет «вертикального варварства» неизбежным при переходе от социализма советского образца к капитализму? По нашему мнению, этого взлета можно было бы избежать, или, по крайней мере, значительно уменьшить его масштабы, если бы процесс этого перехода, как минимум, был бы сильно смягчен, если бы он осуществлялся не в форме скоротечной «силовой операции» с захватом активов, а постепенно, в рамках строгого соблюдения предусмотренных законов процедур. В этом случае по мере формирования у граждан рыночной психологии, которая расценивает труд в качестве главного источника благосостояния, создавались бы условия для возникновения массового класса собственников. Примечательно, что в такой постсоветской стране, как Эстония, где класс собственников не создавался сверху, как в других ННГ, как следствие, удалось избежать и взлета «вертикального варварства».

Стабилизация ситуации в ННГ, обусловленная завершением первого этапа перехода к рынку, привела к снижению уровня «вертикального варварства», связанного с криминальными войнами и разгулом преступности. Казалось бы, вместе с формированием новых социальных иерархий, «закупоркой» каналов вертикальной мобильности, условия для существования в постсоветских странах «вертикального варварства» должны были исчезнуть. Однако оно не только сохранилось, но и по-прежнему оказывало сильное влияние на различные сферы общественной жизни. И связано это было с распространением такого явления, как нетерпимость.

Возникновение этого феномена в решающей степени вызвано к жизни комплексом причин, обусловленных утверждением авторитарных режимов в большинстве постсоветских государств. Новые слои, установившие свой контроль над властью и основными активами национальных экономик не были заинтересованы в продолжении демократизации и рыночных реформ. Они действовали по принципу «победитель получает все».[92] Поэтому обращение к авторитаризму как к проверенному временем инструменту сдерживания возможных притязаний других социальных групп на участие во власти и в распределении собственности явилось вполне закономерным. В странах с авторитарным правлением правительства стремились свести к минимуму любую автономную от власти социальную и политическую активность, видя в них потенциальную угрозу своему доминированию. Не во всех государствах это получилось, но нетерпимость ко всему несанкционированному сверху стала неотъемлемой чертой общественной жизни тех ННГ, где правили авторитарные режимы.

Еще одной причиной, породившей атмосферу нетерпимости, стало то, что  ядром нового правящего слоя стала прежняя советская партийно-хозяйственная номенклатура, которая уже благодаря своему происхождению, месту и функциям в политической системе традиционно крайне негативно относилась к любой деятельности, несанкционированной властью. И в новых, постсоветских условиях она активно принялась за реализацию привычных установок, но по-настоящему смогла достичь этого лишь по мере ослабления национально-демократических движений в тех странах, где они были заметным фактором политической борьбы, и по восстановлению ключевого института номенклатурного господства – власти-собственности[93].

При обретших устойчивость авторитарных режимах сохранилось и такое проявление «варварства» как избыточное использование силы в регулировании общественных отношений. Но теперь оно изменило форму: на смену диктата организованных криминальных группировок 90-х годов пришло фактически бесконтрольное использование силового ресурса и инструментов принуждения различными правоохранительными ведомствами и номенклатурными кланами. При этом сами представители элит могут позволить себе открыто нарушать законы и не нести за это никакой ответственности или же селективно использовать законы в своих собственных интересах. В такой обстановке нарушения законных прав населения становятся широко распространенным явлением. Подобное превращение закона из универсального регулятора общественных отношений в право-привилегию привело к тому, что в литературе, особенно в журналистике, новые реалии все чаще стали сравнивать с феодализмом. Этому в немалой степени способствовало и то обстоятельство, что презрительное отношение к массовым группам населения правящие слои нередко осуществляют в форме публичной демонстрации своей вседозволенности.

В условиях авторитаризма не только высшие классы становятся носителями «варварства». Поведение, связанное с крайней нетерпимостью к иному мнению, проявляется и на массовом уровне. Дело в том, что сознание большинства людей, сформировавшихся в советскую эпоху и переживших 90-е годы, кардинально не изменилось. Оно, по сути, осталось авторитарным и в нем лишь закрепилось убеждение, что «нас обманули», выработалось устойчивое негативное отношение к либерализму, демократии и Западу как главному носителю этих ценностей, ставшему причиной обвала прежней «хорошей» жизни при СССР. Эти представления отчасти перешли и к более молодым поколениям, не имеющим советского опыта. Поэтому, когда ситуация в обществе меняется и возникает ощущение, что жизнь, по крайней мере, в каких-то важных аспектах возвращается к привычному прошлому, затаившиеся в массовом сознании комплексы воспроизводятся. Эти комплексы выходят в публичную сферу и проявляют себя в форме нетерпимости ко всему чужому, непонятному, к тому, что не удалось осуществить в постсоветской практике.

В этом же контексте можно рассматривать и обращение элит к традициям восточных деспотий и их популяризации в обществе. Делается это под предлогом возвращения к историческому прошлому, к эпохе величия соответствующих правителей и династий. Наиболее демонстративные тому примеры – обращение к памяти Чингисхана в Узбекистане, и Сефевидской династии в Таджикистане. При этом упор делается на том, что те правители не только способствовали процветанию своих держав, формировали нынешнюю самобытность народов, но также обеспечивали внутреннюю стабильность, давали отпор враждебным внешним проискам. Что касается кровожадности тогдашней власти, то она объясняется бытовавшей в те времена общей жестокостью, которая, согласно современным пропагандистским установкам, была вполне оправданной.

Таким образом в постсоветскую эпоху происходит, внешнее кажущееся парадоксальным двойное возвращение – обращение к советскому и досоветскому историческому опыту одновременно. Досоветский опыт, который в каком-то смысле уже стал сакральным в большинстве ННГ в этом «состязании» постепенно одержит верх. В отношении России ситуация выглядит не столь однозначно: в массовом сознании советский и имперский опыт сильно переплелись, а ностальгия по временам СССР по-прежнему более понятна и близка настроениям миллионов, чем дореволюционная мифология.

10. «ГОРИЗОНТАЛЬНОЕ ВАРВАРСТВО» В СОВРЕМЕННУЮ ЭПОХУ

Современная эпоха характерна не только подъемом «вертикального варварства», но и оживлением, казалось бы, уже забытого явления – горизонтального варварства, возникающего в результате массового переселения в Европу мигрантов из исламских стран Африки и Ближнего Востока, которые начинают навязывать европейскому «автохтонному» большинству свои обычаи, ценности и модели поведения. Диалог культур, их взаимообогащение не получается. Вместо этого возникает угроза  постепенного вытеснения (завоевания) более высокой европейской культуры постиндустриального общества культурами доиндустриальных обществ, природная нетерпимость которых многократно усиливается влиянием в них радикального ислама.

В литературе преобладает мнение, что миграционный поток в развитые страны вызван несколькими кровопролитными войнами в Африке и на Ближнем Востоке (Сирии, Ираке, Сомали и др). По нашему мнению, это явление имеет более глубокое происхождение. В современную эпоху технологический, культурный и социальный разрыв между развитыми государствами и остальной частью мира настолько усилился, что многие развивающиеся страны Азии и Африки превращаются в устойчивую Периферию, у которой нет никаких  шансов не только догнать развитые, но даже сократить этот разрыв. В результате в странах Периферии растет понимание, что их отставание навсегда. Это обстоятельство и придает мощный импульс миграциям. И при этом выяснилось, что западный мир с господствующей в нем леволиберальной идеологии, согласно которой меньшинство всегда право перед большинством, неотъемлемой частью которой является убежденность в изначальной гармонии культур, не готов к взаимодействию с агрессивной культурой мигрантов, решивших, что мир обязан, а современная цивилизация – лишь источник для удовлетворения их потребностей. Любая критика агрессивного поведения мигрантов объявляется нетерпимостью.

    

11. Наступление «горизонтального варварства» после обрушения биполярного мира

Распад биполярного мирового порядка, основанного на Ялтинско-Потсдамской системе, который стал неизбежным после развала СССР, породил целую цепь межэтнических конфликтов и войн на территории стран Африки и постсоциалистического мира (бывших Югославии и Советского Союза). Они сопровождались подъемом новой волны «горизонтального варварства», сравнимого по своей жестокости с ранними эпохами в истории человечества.  Эти конфликты имели разную природу.

Африканский континент, на котором вплоть до нашего времени национальные государства так до конца не сложились,  в течение долгого времени был ареной жесткой конкуренции за влияние между сверхдержавами – США и СССР. Заметную и часто самостоятельную роль играла также в прошлом крупнейшая колониальная держава в Африке – Франция. В 90-е годы Россия в виду катастрофической нехватки ресурсов была вынуждена свернуть свое присутствие на континенте, а западные державы временно потеряли к нему интерес. В итоге Африка осталась «без присмотра», и поэтому многие межэтнические и межплеменные конфликты, тлевшие и в предшествующие годы, на которые нередко наслаивались конфликты между христианами и мусульманами, вышли наружу и переросли в стадию локальных войн (Демократическая республика Конго, Кот д’ Ивуар, Либерия, Сьерра-Леоне, Центрально-Африканская Республика, Судан, Чад). Все они сопровождались массовыми убийствами вследствие межплеменной неприязни, средневековыми жестокостями и уничтожением материальных и культурных ценностей. Наиболее жесткие формы, которые мировое сообщество квалифицировало как геноцид, межплеменной конфликт принял в Руанде (1994 г.), в результате которого массовому истреблению подверглась народность тутси, проживавшая на территории этой страны. В ходе межэтнического конфликта между тутси и хуту, по разным данным, погибло от 500 тыс. до 1 млн. чел., 70 % из которых были тутси.

Всплеск «горизонтального варварства» в Африке был в решающей степени вызван общим низким уровнем развития континента, сохранившимся сильным влиянием еще первобытных культур, в которых чужое племя по определение воспринимается как враждебное, а победа над ним — как доблесть. Иными словами, главной причиной «горизонтального варварства» в Африке послужил недостаток цивилизованности, низкий уровень образования  значительной массы населения континента.

Совершенно другие факторы пробудили «горизонтальное варварство» в странах постсоциалистического мира, широко проявившееся в ходе многочисленных межэтнических и межрелигиозных конфликтов. Их появление и интенсивность были обусловлены тем, что распад Югославии и Советского Союза означал исчезновение прежних идентичностей – общеюгославской и советской и тесно связанной с ними идеологии интернационализма, привычных социальных и экономических связей. На месте этих «руин» оставалась только одна идентичность – этническая и (или) религиозная. Консолидация по принципу этнической и религиозной принадлежности в руках новых элит нарождавшихся национальных государств, становилась эффективным инструментом создания образа врага, передела за его счет ресурсов и территорий, их отъема у соседей, а также национально-государственного строительства. Только одной социалистической федерации – Чехословакии удалось избежать кровавых конфликтов и обеспечить мирный «развод» образовавших ее народов. В этом случае два фактора сыграли решающую роль: общий уровень цивилизованности и отсутствие в политической практике такого принципа как «этническое право на землю», которое было широко распространено на Балканах, на Кавказе и в Средней Азии, где народы часто компактно проживали вперемешку. К тому же этнические ареалы расселения чехов и словаков сложились еще во времена Средневековья в рамках монархии Габсбургов и Венгерского королевства и потому носили устойчивый характер. В то время как в бывших Югославии и СССР границы между отдельными национальными республиками и автономиями зачастую проводились произвольно по решению вождей этих государств. К тому же в эпоху социализма происходили массовые миграции населения, что при сохранении в массовом сознании населения принципа «этнической собственности на землю» подспудно приводило к созреванию межэтнической напряженности. В постсоциалистические времена это обстоятельство придало мощный импульс стремлению новых национальных элит расширить размеры контролируемых ими территорий.

Межэтнические и межрелигиозные конфликты, как и конфликты между разными субэтническими группами внутри одной нации приводили к  массовым убийствам людей (в гражданской войне в Таджикистане погибло от 100 до 150 тыс. чел.), средневековым «этническим чисткам», разрушениям памятников другой национальной культуры, разграблением материальных и культурных ценностей. В результате рождение новой национальной государственности некоторых постсоветских стран оказалось неразрывно связанным с победой в войне над врагами (Армения, Хорватия, частично признанное Косово). При этом попытка создать в постсоциалистических условиях новую этническую федерацию взамен рассыпавшейся по  этно-религиозному принципу республики Босния и Герцеговина, фактически провалилась. Новое образование так и не смогло стать полноценным государством, формальное юридическое единство его обеспечивается только режимом международного протектората, который обеспечивают Евросоюз и НАТО. Сохраняется реальная перспектива политико-юридического обособления из Боснии и Герцеговины республики Сербской. Все это, как и неурегулированность многих межэтнических конфликтов на постсоветском пространстве, указывает на то, что возможности перерастания таких конфликтов в стадию вооруженного противостояния по-прежнему существуют. А значит, сохраняются и поныне условия и возможности для возникновения рецидивов «горизонтального варварства» в ряде регионов постсоциалистического мира.

12.  ЧТО ПРОИСХОДИТ В МИРЕ ИСЛАМА?

Очевидно, в контексте изучения темы современного варварства невозможно обойтись без анализа того, что происходит в конце XX – начале XXI вв. в мусульманском мире, тем более, что в массовом сознании, в СМИ мусульманский мир все чаще ассоциируется с деятельностью выступающих от имени ислама экстремистов и террористов. Терроризм, мотивируемый религией, действительно является варварством в его истинном смысле. Однако надо заметить, что подобное варварство существовало во все века и во всех религиях, и в этом контексте ислам не является исключением.

С одной стороны, вертикальное варварство в мусульманском мире вписывается в общий контекст того, что описывалось Ортегой-и-Гассетом, но с другой, его религиозная составляющая дает основание говорить о мусульманском вертикальном варварстве как о некоем специфическом феномене. Еще раз подчеркнем, что термин «вертикальное варварство» здесь не носит априори пежоративный характер. Применительно к мусульманскому миру он звучит столь же академично, как и к Западу.

«Вертикальное варварство» в мусульманском мире обусловлено кризисом общества, неспособностью элиты решить ключевые проблемы государств, а также  недовольством населения, того самого «человека масс», В 1950-1960 е гг. в мусульманских странах (как и вообще в странах т.н. «третьего мира»), существовала надежда на то, что экономическая отсталость временна, и что они раньше или позже сумеют преодолеть внутренние трудности и приблизиться к уровню развитых государств. Первоначально достичь такую цель предполагалось с помощью двух имитационных моделей: первая — использование западного, вторая – советского опыта. Появилась и еще одна третья модель – особый национальный путь развития. Так возникли локальные (национальные) социализмы – алжирский, египетский, баасистский, а также иранская «белая революция» и проч.

Все это не приносило должного успеха. В результате в обществе сохранялась и до наших дней сохраняется напряженность. Периодически в мусульманских странах происходят государственные перевороты, после чего победившие группировки энергично реконструируют ими же обрушенную авторитарную систему, которую каждый следующий вождь пытается возглавить.

Общество же пребывает в состоянии постоянной неудовлетворенности, лелеет надежду на новые, «наверняка позитивные» перемены. Тем временем растет материальное неравенство, и наиболее обездоленные слои подходят к пределу своего терпения. Все это усугубляется демонстрационным эффектом, а именно ставшей доступной информацией о жизни в развитых странах, извлекаемой как из интернета, так и поступающей непосредственно от уехавших туда в поисках выхода родных и знакомых.

Меняются настроения у среднего класса, который также испытывает разочарование не столько в собственном материальном положении (что, заметим, роднит его с низшими слоями общества), но также в своей политической слабости, «неполноценности», которую он стремится преодолеть. Однако как это сделать, он до конца не знает. С одной стороны, средний класс тяготеет к демократии западного образца, с другой, осознает, что обитает в традиционном или полутрадиционном обществе, чуждом демократической системе. В таком обществе можно имитировать демократию, даже более того, в нем происходит мучительное становление основ гражданского общества. Однако построить эффективную демократическую систему западного образца, «чужую демократию», во всяком случае, в обозримом будущем в мусульманском мире невозможно.

В западном мире фундаментальные основы демократии формировались на протяжении тысячелетий. Она была цивилизационным трендом, который, то усиливаясь, то замедляясь, то вообще исчезая, существовал на всем протяжении истории. Он принимал различные формы — античной демократии, протодемократии, даже «средневековой демократии, но, так или иначе, в нем устойчиво присутствовало нечто, отличавшее Запад от Востока.

Да, демократическая составляющая в мусульманском мире присутствуют: едва ли ни во всего государствах существуют ее важнейшие элементы – партии, законодательные собрания, выборы и проч. Однако практика показывает, что зачастую не они играют решающую роль в политической жизни, особенно в ее ключевые моменты.

Имитационная демократия не решает проблем «человека массы» и потому выталкивает его, раздраженного и разъяренного на улицу. «Мусульманская улица» — будь то арабская, иранская, турецкая, пакистанская или какая-либо другая в самых острых ситуациях остается решающим фактором политики.

Эта переходящая в отчаяние неудовлетворенность, неверие в способность властных элит проводить политический курс, который учитывал бы интересы широких общественных слоев, заставляет людей искать иные выходы из вечного тупика. И таким выходом представляется исламская альтернатива, попытка опереться на религиозную традицию, которая представляется единственным, чудодейственным, поскольку он исходит от божественной силы способом преодоления кризисов и построения «светлого будущего».

Вера в то, что окончательное решение всех проблем общества лежит в религиозной плоскости в возвращении к истокам ислама занимает все большее место в общественном и индивидуальном сознании. Обращение к исламу, своего рода «исламизация» (хотя это слово применительно мусульманам звучит парадоксально) становится инструментом, способом самореализации на уровне общества и личности. Вера обретает черты идеологии, именуемой исламизмом. Цель исламизма – реализация исламской альтернативы, т.е. реконструкция (или построение) государства и общества на исламской основе.

Это есть восстание «человека масс», которое, с одной стороны, разрушительно, но с другой, — нацелено на созидательную деятельность. Отметим еще одно обстоятельство. На Западе «люди масс» («вертикальные варвары») однородны, гомогенны по материальному уровню и социальному статусу. Их цель — удовлетворение прежде всего возросших материальных потребностей, достижение в первую очередь бытового, житейского благополучия. Добавим к этому желание обрести покой, не сталкиваться с безработицей, преступностью, в последние годы еще и с миграцией, особенно мусульманской. Недовольство такого человека – направлено на власть, которую он считает можно заменить на иную, более приемлемую и понятную. Он мечтает не о сломе старого мира, но об устранении присущих ему дефектов и замены одной власти на другую, способную удовлетворить его запросы.

На мусульманском востоке «вертикальные варвары» неоднородны. Бунтующий человек массы имеет самый разный уровень достатка, образования и социальный статус. Он — выходец из урбанистической или сельской среды. Он – родился и живет одновременно в традиционном и полутрадиционном обществе, внутри которого причудливо взаимодействуют самые разные, порой полярные представления и нормы поведения. Он религиозен, шире – духовен, и в своих действиях и поступках, в том числе в политике, зачастую имеет иррациональную мотивировку.

Его задача не реформирование существующего строя и политсистемы, но избавление от нее с последующим построением принципиально иной системы. Эта система, образ жизни, устройство общества и государства есть тотальная альтернатива всему, что его окружает. Тем более, что все это, по его логике, есть, прежде всего, заимствование чужого, не соответствует «истинной традиции», которая была заложена еще во времена пророка Мухаммада, и которая затем веками деформировалась и разрушалась. Следовательно, необходимо вернуться к корням, т.е., стать на путь фундаментализма и одновременно, восстанавливая эти основы, приступить к реализации исламской модели. За что и борются исламисты.

«Islamists are focused principally on power, and they seek to achieve their goals of transforming society through its accusation. Indeed, to the Islamist, power is more important than spirituality…», — считает турецкий аналитик Ugur Komecoglu[94]. Подобное мнение распространено среди политологов и исламоведов. Конечно, не следует полностью отождествлять исламизм и фундаментализм. Однако, с другой стороны, очевидно и то, что в идейном и религиозном плане исламизм есть политическая форма выражения фундаменталистского дискурса. Можно оставаться фундаменталистом, не будучи исламистом, т.е. не принимая конкретного участия в политике, но не невозможно быть исламистом, не разделяя ключевые фундаменталистские концепты.

Разумеется, определять деятельность исламистов и приверженного их идеалам «человека мусульманской массы» как «вертикальное варварство» коробит мусульман, но, повторяем, здесь нет ничего оскорбительного. (Между прочим, точно также некоторые политики считают оскорбительным термин «коммунизм», который на самом деле есть определение исторического феномена.)

Как на Западе, так и в мусульманском мире вертикальное варварство изначально проявлялось спонтанно, исходило из «толщи народных масс». Политики, а почти всем подобного рода политикам присущ популизм, стремились оседлать это направление, делая упор на свою близость к народу, на искреннее понимание его чаяний.

Особенность же мусульманского мира состоит в том, что протестные настроения получали здесь поддержку в мечетях, в религиозных центрах, от религиозных авторитетов, которые формально или неформально становились вождями недовольных масс. Таким фигурам не надо было учиться популизму, они накапливали его в медресе, исламских институтах, а также  черпали опыт в профессиональной деятельности священнослужителя. Параллельно с политизацией религии происходило «религиезация» политиков, которые все чаще апеллировали к исламским ценностям. Это касалось и тех, кто стоял у власти, и оппозиционеров. Кроме того, в мусульманском мире существовали религиозно-политические организации, самый яркий тому пример — «Братья-Мусульмане» (основаны в 1929г.в Египте), которые оформляли социальный протест в религиозной форме. И, наконец, в 1980-гг. начинается формирование новых группировок и религиозных движений радикального и экстремистского толка (от «Аль-Каиды» до «Исламского государства»), появление которых можно считать одним из следствий новой волны вертикального варварства. Все это вместе взятое укладывается в парадигму исламизма.

Сила исламизма проявляется в эффектности и привлекательности его идеологем, главной из которых является позиционирование в качестве важнейшей и всеобщей цели переформатирование общества на исламской основе с перспективой построения в конечном итоге государства ислама (или исламского государства). Убедить в справедливости и возможности выполнения такой задачи достаточно просто.

Так, в соответствии с исламской доктриной, государственное устройство установлено свыше, по воле Аллаха. Де-факто после хиджры (переезда) в 622 г. пророк из Мекки в Медину Мухаммад, будучи главой исламской общины,  выполнял здесь функции президента мусульманского (прото)государства. Здесь, однако, имеет смысл заметить, что в самом в Коране словосочетаиие «исламское государство» отсутствует, хотя в некоторых сурах – «Семейство Имрана», «Женщины» и др., а также в Сунне присутствуют рассуждения об устройстве общины и необходимости соблюдения закона. Доктрина, точнее постулаты такого государства, халифата стали излагаться богословами и факихами (мусульманскими юристами) десятилетия и столетия спустя после кончины пророка. Единой концепции исламского государства не существует, но, тем не менее, в сознании мусульман сложился образ некоего идеального института, в котором соблюдена социальная справедливость и установлены оптимальные отношения между властью и обществом, правителем и простым человеком.

Идея исламского государства напоминает утопии, возникавшие в Европе начиная с XYII в. и по конец XIX в., кульминировавшие в коммунистическую идею. Принципиальная разница в том, что авторами европейских утопий были конкретные мыслители, а источник исламской утопии имеет божественное начало. Это обстоятельство можно считать одновременно и  слабостью, и силой религиозной утопии. С одной стороны, ее совершенство видится неопровержимом абсолютом, с другой, поскольку она воспринимается как своего рода земной аналог небесного рая, это делает ее неосуществимой, ибо «небесный идеал» недостижим.

Исламское государство является специфической реминисценцией общины, созданной пророком Мухаммадом в YII в. в Медине, и потому оно обращено в прошлое. Следовательно, неизбежно встает вопрос, как совместить прошлое с современными накопленными человечеством достижениями, какие заимствования из немусульманских культур допустимы. И здесь дело касается не только науки и технологий, но в первую очередь социального, политического и культурного опыта.

И, наконец:  когда и как исламисты рассчитывают добиться своей цели. Одни, назовем их умеренными, полагают, что вопрос времени не столь важен, что борьба за реализацию исламской альтернативы может продолжаться долго, и ее следует вести в рамках существующего законодательства, избегая крайностей. Другие — пытаются ускорить процесс, используют более радикальные методы, выходящие за рамки закона. Наконец, третьи добиваются поставленной цели – исламизации общества государства немедленно, прибегая к любым даже самым кровожадным средствам и способам, в том числе террористическим. Одновременно экстремисты готовы мстить своим противникам, как на Западе, так и в самом мусульманском мире за ущерб, нанесенный исламу. В последнем случае жертвами экстремизма становятся те мусульмане, которые, по их мнению, изменили исламу. К этой категории зачастую исламисты-экстремисты относят всех людей вне зависимости от пола и возраста. Террористы убивают стариков, женщин, детей только за то, что те терпят правителей, чья политика, действия несовместимы с исламом. Таким образом, мир сталкивается с религиозно-политическим феноменом, паразитирующим на исламской цивилизации. И этот феномен есть варварство без всяких кавычек.

Надо признать, что в разные эпохи разные религии также прибегали к варварским методам самосохранения и «борьбы за чистоту» устоев. Достаточно вспомнить борьбу язычества против христианства, христианизацию индейцев Америки, Святую инквизицию, ваххабитское движение на Аравийском полуострове в XYIII в. и т.д. Можно сказать, что террор с религиозной подоплекой, будучи категорически неприемлемым для современной эпохи, вполне вписывается в более ранние периоды в истории человечества.

 

13. «ГОРИЗОНТАЛЬНОЕ ВАРВАРСТВО» И МИГРАЦИИ

Вертикальное варварство» в мусульманском мире порождает «варварство горизонтальное», которое распространяется за его пределы. Распространение в современную эпоху этого, казалось бы, уже забытого явления связано, помимо прочего, с масштабными миграциями. В большей степени это затронуло развитый мир, и особенно Европу, но дает о себе знать и в других районах странах, где миграции и реакции на них имеют иной характер, чем в странах Запада.

Массовое переселение в Европу мигрантов из мусульманских стран Африки и Ближнего Востока стало огромной проблемой политического характера. Динамика роста численности мусульман в Европе впечатляет: в 1990 г. в странах Евросоюза они составляли 4 % от общего населения, в 2010 – 6 %, а к 2030 г. они составят уже 8 %. В Германии проживает 4,8 млн. мусульман (5,8 %), во Франции – 4,7 (7,5 %) в Великобритании – 3 (4,8%  ).[95] В связи со скачком миграции в 2013-2016 гг. действительные цифры на деле могут выглядеть куда большими.

Мигранты из мусульманских государств начинают приучать, а порой даже навязывать европейскому «автохтонному» большинству свои обычаи, ценности и модели поведения. Диалога культур не получается. Вместо этого происходит давление на европейскую культуру постиндустриального общества культурой менее развитых обществ, природная нетерпимость которых многократно усиливается влиянием в них радикального ислама. Во всяком случае, периодически имеющие место поиски компромисса в Германии, Франции, скандинавских странах оказываются не более чем паллиативом.

Есть и иное объяснение современному феномену «горизонтального варварства» в странах Европы, которое оперирует историческими аналогиями, начиная с гибели Западно-Римской империи под ударами варваров с севера и востока. В основе этого объяснения лежит утверждение, согласно которому цивилизации, достигшие высокого уровня развития, наслаждаясь своим комфортом, «размягчаются» и перестают адекватно реагировать на угрозы. В результате они оказывались неспособными защитить себя от вторжения варваров извне. В книге, посвященной исламизму, аналитики Anders Strindberg и Mats Warn пишут, что «Западные устремления и амбиции по порабощению и доминированию над большинством в мусульманском мире, в эпоху империй и колоний были не просто фантазией, а явно заметным фактом. Исламские политические мыслители на этом этапе впервые выдвинули идею о том, что мусульмане в целом страдали от комплекса неполноценности по сравнению с западными моделями современности, что ослабило способность противостоять западному натиску » [96]. Можно сказать, что одной из причин взлета описываемого этого типа варварства стала память о европейской «вине» за колониальное прошлое и комплекса неполноценности некогда побежденных и все еще обиженных на европейцев народов.

В то же время государства Восточной Европы миграции из исламских стран затронули в незначительной мере. Мигранты сами предпочитают оседать в более богатой и комфортной западной части континента. Другая сторона вопроса состоит в том, что граждане стран Восточной Европы в массе своей негативно относится к идее переселения туда мигрантов. Так против беженцев настроены 73% поляков, против мусульманских мигрантов — 46 %. [97] Это обусловлено двумя причинами. Во-первых, население этих стран в массе своей беднее по сравнению с государствами Западной Европы, и потому оно рассматривает «непрошеных гостей» в качестве дополнительной нагрузки на их и без того скромные бюджеты. Во-вторых, жители стран Восточной Европы, относительно недавно освободившиеся от гнета тоталитарной коммунистической идеологии, опасаются попасть под давление другой тоталитарной идеологии — радикального ислама, имеющей распространение среди мигрантов.

Актуализируется проблема мусульманской миграции в России, хотя здесь она не стоит так остро, как в Европе. По данным Федеральной Миграционной Службы (ФМС), в 2015 г. в России находилось 4 341 тыс. мигрантов из Центральной Азии (в 2005г. их насчитывалось примерно 1,5 млн.[98]), Также в РФ проживают 1,5-2,0 млн. азербайджанцев. В 2016 г. количество мусульман-мигрантов по разным источникам оценивало от 3 до 4,5 млн. чел. (Точный подсчет невозможен, поскольку большой процент составляет мигранты-нелегалы.)

Конфликтных ситуаций на почве этно-конфессиональных отношений в России меньше, чем в Европе. Причем чаще всего, они происходят между гражданами России – между выходцами с Северного Кавказа («внутренними мигрантами») и коренным славянскими населением. В то же время мигранты из Центральной Азии, которые, кстати, все более ощущают себя в первую очередь мусульманами, пытаются следовать привычным для них нормам поведения и традициям. Возникла проблема увеличения количества мечетей, против строительства которых возражают местные жители. В Москве, например, где мусульманское сообщество колеблется в пределах от 1,5 до 2 млн., всего 6 мечетей, что явно недостаточно.

При всем том, мусульманские мигранты в России не выступают с требованиями строительства новых мечетей. Здесь они ведут себя достаточно осторожно, опасаясь властей и возмущения окружающих. В России есть только две «таджикские мечети» — в Якутске и Владивостоке, построенные на средства бизнесменов из таджикской диаспоры. Зато растет «экспансия» мигрантов в мечетях российской татарской общины. И здесь нередко они вступают конфликт с татарами, недовольным тем, что их мечети переходят под контроль приезжих из Центральной Азии, а также тем, что позиции имамов все чаще занимают таджики и узбеки. В результате мечети, в том числе по своему облику все более начинают походить на центрально-азиатские. Получается, что татарам навязывается чужая им этно-религиозная культура.

Проблема «горизонтального варварства» в современном мире возникает не только в связи с миграциями из неразвитых стран в развитые. Случай Мьянмы (Бирмы), крупного (свыше 55 млн. чел.) государства в Юго-Восточной Азии (ЮВА), показывает, что «горизонтальное варварство» может возникнуть не только на разрыве между развитыми и неразвитыми государствами. В этой стране оно появилось как реакция местного, преимущественно буддийского населения, на массовое переселение в Мьянму народа рохинджа, исповедующего ислам, из соседней Бангладеш. В этом случае обе страны находятся примерно на одной стадии развития. В Мьянме были приняты жесткие законы, ограничивающие права мусульман-мигрантов, на государственном уровне проводилась политика сегрегации по отношению к мигрантскому меньшинству. В стране возникла массовая организация (Движение «969»), выступающее за полное изгнание рохинджа из Мьянмы.[99] Конфликты между местными буддистами и мигрантами, приверженцами ислама, обернулись массовыми убийствами и изгнанием из Мьянмы более чем 200 тыс. рохинджа. Даже приход к власти на парламентских выборах 2015 года «Национальной Лиги за демократию», возглавляемой лауреатом Нобелевской премии мира Аун Сан Су Джи, не привело к кардинальному улучшению ситуации.

Происшедшее стало возможным в результате наложения нескольких факторов. В течение всего периода независимости, начиная с 1945 года, Мьянма фактически находилась в частичной самоизоляции от внешнего мира. В отличие от других стран ЮВА, здесь не было ни американского, ни советского влияния. В стране искусственно нагнеталась атмосфера недоверия и подозрительности по отношению к иностранцам. Объяснялось это необходимостью проявлять бдительность к проискам «внешних врагов», «империалистов», которые якобы только и стремились к расчленению Мьянмы. В этой стране доминирует наиболее консервативное направление буддизма – Тхеравады, которое пронизывает все стороны жизни общества[100]. В Мьянме и ранее были известны случаи нетерпимого отношения к представителям других конфессий. Наконец, особенность этого государства состоит в том, что этнические меньшинства, составляющие более 30% населения страны, в основном компактно проживают в приграничных регионах. Некоторые их этих меньшинств (карены, качины, шаны), стремившиеся добиться независимости, вели длительные партизанские войны с правительством страны. На этом фоне уже сам факт массового появления еще одной этно-конфессиональной группы в одном из приграничных штатов мог вызвать серьезные опасения у правящих кругов Мьянмы. Совокупность отмеченных факторов обусловила специфику возникновения явления «горизонтального варварства» в этой стране как, в общем-то, нетипичного феномена для современного мира. Однако в целом политическая ситуация в Мьянме остается неустойчивой. Демократические силы, заинтересованные в дальнейшем продвижении страны по пути демократических реформ, вынуждены идти на уступки, в том числе и по вопросу о мусульманах-рохинджа, военным и консервативной части буддийских монахов. Поэтому рецидивы насилия в отношении мигрантов из Бангладеш являются вполне вероятными.

 

14. Заключение

Феномен варварства проявляется на всем протяжении человеческой истории в разных ее цивилизациях. В сугубо научном контексте понятие варварство не может считаться априори негативным, обидным для кого бы то ни было. Оно релятивно. То варварство, которое при взгляде из нашего просвещенного и либерального века видится антигуманным кошмаром – каннибализм, рабовладение, истребление целых народов, уничтожение чужой культуры и пр. – для разных культур в разные эпохи выглядело нормальным явлением. Все это можно считать драстической формой общения между цивилизациями, своего рода «антиалогом» между ними. С этой точки зрения, ставший популярным термин clash of civilizations не содержит в себе ничего принципиально нового. Заметим также, что в ходе межцивилизационного противостояния победителем не обязательно становились носители более высокой, чем побежденные, культуры и знания. Порой победа оставалась за тем, кто оказывался сильнее в чисто военном отношении. Кочевники не раз одерживали победу над более развитыми оседлыми народами.

В XX-XXI вв. заметным фактором в развитии современных обществ стало «вертикальное варварство». Появление этого феномена, подробно описанного впервые и проанализированного испанским философом Х.Ортега-и-Гассетом, было связано с резким расширением доступа к благам современной цивилизации для массовых слоев населения, которое обусловливалось качественным прогрессом в области демократии, промышленности и технологий. В основании «вертикального варварства» лежали разрыв между культурой и цивилизацией, порождающий на массовом уровне стремление обладать всевозможными благами, не затрагивая усилий на их создание и освоение, а также нетерпимость и упование на силу во всем спектре социальных отношений. В дальнейшем «вертикальное варварство» по-разному проявлялось в разных странах и регионах, оказывая огромное влияние на общественное и личное бытие сотен миллионов людей.  В его последующей истории были периоды спадов и подъемов. Так, во второй половине ХХ века в связи со складыванием в странах Запада общества потребления стало казаться, что «вертикальное варварство» сходит с исторической сцены, поскольку исчезают какие-либо ограничители для доступа широких общественных слоев к благам современной цивилизации. Однако события конца столетия – начало процессов глобализации, распад Советского Союза и социалистической системы – способствовали новому подъему «вертикального варварства». Переизбыток возможностей и страх оказаться на обочине резко ускорившей свое развитие цивилизации стали причинами его нового скачка в развитых странах. Напротив, достижимость нового качества жизни и связанный с ней разгул насилия придали мощный импульс распространению «вертикального варварства» в постсоветских странах.

Собственно говоря, с проявлениями «вертикального варварства» связан весь ход истории. В XX-XXI в. вертикальное варварство в своих различных ипостасях стало одним из главных трендов, определяющих общественное и личное бытие человека. В разных формах оно проявляет себя во всех цивилизациях, во всех обществах, а заодно оказывает влияние на мировую политику.

В мусульманском мире «вертикальное варварство» зачастую выражается в в религиозной форме. Острая неудовлетворенность людей заставляет их искать выхода в исламской модели. Это обстоятельство активно используется религиозно-политическими силами, исламистами, которые увлекают людей идеей исламской альтернативы.

«Вертикальное варварство» трансформируется в горизонтальное, когда, выйдя за пределы своего мира, мусульмане-мигранты стремятся доказать превосходство своих ценностей в иных цивилизационных ареалах.

К этому можно добавить и еще одно обстоятельство, формально не связанное с «вертикальным варварством». Речь идет о т.н. «зеленении Африки», а именно о распространении ислама к югу от Сахары. В 2017г. мусульмане составляли 16 проц. от населения «субсахарской» Африки, по некоторым прогнозам к 2060 г. они составят уже 27 проц., особенно если принять во внимание, что фертильность мусульман опережает на 1,1 проц. фертильность христианского населения в регионе (которое, заметим, тоже возрастает)[101].

Можно каким-то образом датировать начало вертикального варварства, однако невозможно определить окончание этого процесса, а это именно процесс, в который вовлекаются всякие раз новые слои и группы общества. В самых разных частях ойкумены  и на Западе, и на Востоке его пытаются «оседлать» многие политики. Они сумели добиться немалых успехов в Европе, в каком-то смысле следствием вертикального варварства можно рассматривать победу на президентских выборах в США в 2016 г. Дональда Трампа.

Схожие тенденции наблюдаются в мусульманских странах, где придерживающиеся идеологии исламизма политики сохраняют немалое влияние, заседают в парламентах практически всех мусульманских стран, а порой приходят (пусть и на короткий срок) к власти, как это имело место во втором десятилетии нашего века в Тунисе и в Египте.

«Вертикальное варварство» с учетом его национальной, конфессиональной специфики остается одним и важнейших трендов эволюции общества. Можно предположить, что оно будет эволюционировать и расширяться. И вполне вероятно, что в таком случае этому феномену ученым придется подбирать иное, менее обидное для «вертикальных варваров» определение.

[1] Edward W.Said. Orientalism. Vintage Books. A Division of Random House. New York. 1978. P.9.

[2] Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. М.: Изд-во АСТ, 2003.

[3] Там же. С.52.

[4] Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. с.55.

[5] Там же. с.57.

[6]Там же. с.72.

[7] Там же, с. 70.

[8] Там же, с. 83-84.

[9] Алексеев С.С. Право на пороге нового тысячелетия. М.: Статут, 2000. с.19-20.

[10] Хобсбаум Э. Век империи. 1875-1914. Пер. с англ. Е.С.Юрченко и  В.П. Белоножко. Ростов-н/Д: Изд-во «Феникс», 1999, с.12.

[11] Ортега-и-Гассет Х. Указ.соч. с. 112-113.

[12] О критике этой новой роли государства с либеральных позиций см. Мизес Л. Бюрократия. Пер. с англ. Е.Журавской под ред. Б.Пинскера и науч. ред. Р.Левита. Челябинск: Изд-во «Социум», 2006. 200 с.

[13] Ортега-и-Гассет Х. Указ. соч.С.114.

[14] Ортега-и-Гассет Х. Указ. соч., с. 61

[15] Левада Ю. А., Ноткина Т.А. Мера всех вещей // В человеческом измерении: Выйти из королевства кривых зеркал. Демографический иск. Институты для людей или люди для институтов? Сборник / Под ред. и с предисл. А.Г.Вишневского. М.: Прогресс, 1898. С. 11–24. URL: http://www.agitclub.ru/gorby/homosovet/levada89.htm

[16] Нисневич Ю.А. Восстание советских масс: политико-антропологический анализ // Общественные науки и современность (принято к публикации).

[17] Из речи Б. Муссолини 25 октября 1925 года в театре Ла Скала, Милан URL: http://www.mussolinibenito.it/discorsodel28_10_1925.htm

[18] Пленум Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. 18-21 июня 1963 года. Стенографический отчет. Издательство политической литературы. Москва, 1964. С.270.

[19] Аристотель. Политика. Сочинения: в 4 т. Т.4. М.: Мысль, 1983, с.547.

[20] Государство всеобщего благоденствия // Политика. Толковый словарь / Д. Андерхилл, С. Барретт, П. Бернелл, П. Бернем, и др. Общая редакция: д.э.н. Осадчая И.М.. М.: «ИНФРА-М», Изд-во «Весь Мир», 2001.

[21] Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Культурная революция, Республика, 2006.

[22] Бодрийяр Ж. Указ. соч. с. 17.

[23] Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2004. С.26.

[24] Там же. С. 253.

[25] Там же. С.266.

[26] Там же. С.288.

[27] Концепция «общества знания» в современной социальной теории: Сборник научных трудов. М.: РАН, ИНИОН, 2010.

[28] Тоффлер Э. Третья волна. С.365.

[29] Millenials at work: Reshape the workplace. PwC, 2011. URL: http://www.pwc.ru/en/hr-consulting/publications/assets/millenials-survey.pdf

[30] Тоффлер Э. Третья волна. С.33.

[31] Цит. по: Бжезинский Зб. Выбор. Мировое господство или глобальное лидерство М.: Международные отношения, 2006, с.184.

[32] Тоффлер. Э. Указ.соч., с. 186.

[33] Хелд Д., Гольдблатт Д., Макгрю Э., Перратон Д. Глобальные трансформации: Политика, экономика, культура, с.3, 19.

[34] Тоффлер Э. Указ. соч., с.500.

[35] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2005, с.37.

[36] Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества. М.: Весь Мир, 2004, с 170.

[37] Нисневич Ю.А. Государство XXI века: тенденции и проблемы развития. М.: Изд.КНОРУС, 2012. С. 161.

[38] Мэннинг Н., Парисон Н. Реформа государственного управления: международный опыт. М.: Издательство «Весь Мир», 2003.

[39] Постфордизм: концепции, институты, практики. Под ред. М.С.Ильченко, В.С.Мартьянова. М.: РОССПЭН, 2015, с. 61-63.

[40] Крауч К. Постдемократия. Пер. с англ. Н.Эйдельмана. М.: ИД НИУ-ВШЭ, 2010, с.60-66.

[41] Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1984, с.335, 351.

[42] Бжезинский Зб. Выбор. Мировое господство или глобальное лидерство. С.214.

[43] Фукуяма Фрэнсис. Наше постчеловеческое будущее. Изд-во «Москва», 2008. С.95

[44] Barber Tony Italy and Austria elections keep Europe on edge // Financial Times. 2016. 17 November. URL: https://www.ft.com/content/653bf54c-ac1f-11e6-ba7d-76378e4fef24

[45] В 2017 году в результате очередных его сменил однопартиец Ленин Морено.

[46] Букова И.А. Тенденция регионализации и «левый поворот» в странах Латинской Америки. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. Москва. 2011. Научная библиотека диссертаций и авторефератов disserCat. URL: http://www.dissercat.com/content/tendentsiya-regionalizatsii-i-levyi-povorot-v-stranakh-latinskoi-ameriki

[47] Нисневич Ю. А., Рябов А. В. Современный авторитаризм и политическая идеология // Полис. Политические исследования. 2016. № 4. С. 162-181.

[48] Парламентские выборы в Греции // Euronews. URL: http://ru.euronews.com/tag/greece-general-election

[49] Выборы в Испании // Euronews. URL: http://ru.euronews.com/tag/spanish-elections

[50] Толковый словарь обществоведческих терминов / Н.Е. Яценко. СПб.: Издательство «Лань», 1999. С. 253.

[51] Правые организации // Партия националистов. URL: http://rusparty.org/onas.html

[52] Соколов Юрий Ку-клукс-клан: 10 фактов о мужиках в простынях // Maxim. 2016. 24 декабря. URL: http://www.maximonline.ru/guide/maximir/_article/ku-klux-klan-kkk/

[53] ACE Electoral Knowledge Network. URL: http://aceproject.org/

[54] Адлер Катя Правый крен: стал ли в Европе сильнее национализм? // Русская служба BBC. 2016. 28 апреля. URL: http://www.bbc.com/russian/international/2016/04/160428_europe_far_right_lurching_analysis

[55] Глокализация — сочетание глобальных и локальных факторов в развитии территорий (Загадка многомерной территории. Интервью с директором Независимый институт социальной политики, профессором МГУ Наталией Зубаревич // Эксперт Северо-Запад. 2006. №27 (280). URL: http://expert.ru/northwest/2006/27/zubarevich/).

[56] Трамп назвал крупные либеральные СМИ врагами американского народа // Радио Свобода. 2017. 18 февраля. URL: http://www.svoboda.org/a/28316921.html

[57] Мировой финансово-экономический кризис 2008-2012 годов – это // ForexAW.com. 2013. 15 ноября. URL: http://forexaw.com/TERMs/Exchange_Economy/Macroeconomic_indicators/Employment/l1530

[58] Миграционный кризис в Европе в цифрах и графиках // Русская служба BBC. 2016. 19 февраля. URL: http://www.bbc.com/russian/international/2016/02/160219_migrant_crisis_charts

[59] EU Referendum. Results // BBC News. URL: http://www.bbc.com/news/politics/eu_referendum/results

[60] Lord Ashcroft How the United Kingdom voted on Thursday… and why // LordAshcroftPolls.com. 2016. 24 June. URL: http://lordashcroftpolls.com/2016/06/how-the-united-kingdom-voted-and-why/

[61] Goodwin Matthew, Heath Oliver Brexit vote explained: poverty, low skills and lack of opportunities // The Joseph Rowntree Foundation. 2016. 31 August. URL: https://www.jrf.org.uk/report/brexit-vote-explained-poverty-low-skills-and-lack-opportunities

[62] CNN Politics. Exit Polls // CNN. 2016. 23 November. URL: http://edition.cnn.com/election/results/exit-polls

[63] Hungary country profile // BBC News. 2016. 8 December. URL: http://www.bbc.com/news/world-europe-17380792

[64] Ультраправый кандидат признал поражение на выборах в Австрии // Русская служба BBC. 2016. 4 декабря. URL: http://www.bbc.com/russian/news-38202728

[65] Адлер Катя Правый крен: стал ли в Европе сильнее национализм?

[66] Election presidentielle 2017. 2-nd tour: sociologie des électorats et profil des abstentionnistes. Ipsos. Sopra Steria. 7 мая 2017. URL: http://www.ipsos.fr/sites/default/files/doc_associe/ipsos_sopra_steria_sociologie_des_electorats_7_mai_20h15_0.pdf

[67] Агапова Анна Тест для ЕС: что ждет крайне правых на выборах в Нидерландах // РосБизнесКонсалтинг. 2017. 14 марта. URL: http://www.rbc.ru/politics/14/03/2017/58c7c8f99a794709492ea31f?utm_source=detailed

[68] North Rhine-Westphalia state election, 2017. Wikipedia. URL:  https://en.wikipedia.org/wiki/North_Rhine-Westphalia_state_election,_2017

[69] Закария Ф. Будущее свободы: нелибральная демократия в США и за их пределами. Пер. с англ. под ред. В.Л.Иноземцева. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 2004, с.216-263.

[70] Ортега-и-Гассет Восстание масс. С.15.

[71] Маркс К., Энгельс Ф. Соч . Т.46, ч. II, с.221.

[72] Рябов А. Демократизация и модернизация в контексте трансформаций постсоветских стран // Демократия и модернизации: к дискуссии о вызовах XXI века. Под ред. В.Л.Иноземцева. М.: Изд-во «Европа», 2010, с.186.

[73] Аузан А. Никакого дна у этого кризиса нет //lenta.ru/articles/2015/09/22/crisis/

[74] Советский простой человек. М.: Изд-во «Мировой океан». С. 8.

[75] Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. С. 19.

[76] Левада Ю. А., Ноткина Т.А. Мера всех вещей.

[77] Советский простой человек. С. 24.

[78] Левада Ю. А., Ноткина Т.А. Мера всех вещей.

[79] Там же.

[80] Левада Ю. А., Ноткина Т.А. Мера всех вещей.

[81] Оруэлл Дж. «1984» и эссе разных лет. М.: Прогресс, 1989. С. 41-42.

[82] Левада Ю. А., Ноткина Т.А. Мера всех вещей.

[83] Советский простой человек. С. 15.

[84] Советский простой человек,с. 62.

[85] Олсон М. Власть и процветание. Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 33-39.

[86] Большой энциклопедический словарь. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. С. 745.

[87] Советский простой человек. С. 55.

[88] Там же. С. 16.

[89] Красильщиков В.А. Вдогонку за прошедшим веком: Развитие России в ХХ веке с точки зрения мировых цивилизаций. М.: РОССПЭН, 1998, с. 251.

[90] Constitution20.ru 1991_10_28  Ельцин_о_реформах. pdf;

[91] Третья Программа Коммунистической партии СССР URL:http://leftinmsu.narod.ru/polit_files/books/III_program_KPSS_files/III_program_KPSS.html

[92] Hellman J. Winners take all. The Politics of Partial Reform in Postcommunist Transitions // World Politics, 1998, vol.50, No 2, pp. 203-234.

[93] Подробнее см.: Бережной И.В., Вольчик В.В. Исследование экономической эволюции института власти-собственности. М.: ЮНИТИ, Закон и право, 2008, с.116.

[94] Ugur Komecoglu. Islamism, Post-Islamism, and Civil Islam. – P.Current trends in Islamist Ideopolgy. Volume 16, March 2014.  Hudson Institute. P.17.

[95] Kontinentusa.com/musulmane-v-evrope-skolko-ih/

[96] Anders Strindberg and Mats Warn. Islamism. Religion, Radicalization, and Resistance. Polity Press, Cambridge, 2011. P.186.

[97] Русский Берлин, 15.05.17 – 21.05.17.

[98] Зачем России 20 миллионов мигрантов? Http://pravdorub.info/zachem-rossii-20-millionov-migrantov.html

[99] The face of Buddhist terror / The Time. Monday, July 01, 2013.

[100] Цеханова Л. Мьянма: буддийские традиции и политика //Азия и Африка сегодня, 2006, № 12, с.59-61.

[101] www.pewresearch.org/fact-tank/2017/05/26/muslims-and-islam-key-findings-in-the-u-s-and-around-the-world/

Вам могут также понравиться:
Ислам в Евразии
Причины и последствия протестов в Иране. Что дальше?

ПОДЕЛИТЬСЯ
Предыдущая статьяРодосский форум-2017
Следующая статьяБыли ли жизнеспособные альтернативы в 1917 и 1929?
ЮрийНисневич

Профессор департамента политической науки НИУ «Высшая школа экономики», RU

Родился в 1951 году в Москве, окончил Московский авиационный институт (1974) и Академию народного хозяйства при Правительстве РФ (1995). Кандидат технических наук (1984), старший научный сотрудник (1990), магистр государственного управления (1995), доктор политических наук (2002), профессор (2010). Автор более 300 научных работ и публикаций в периодической печати, соавтор коллективных монографий «Закон – оружие либерала» (1998), «Связи с общественностью в политике и государственном управлении» (2001), «Постзападная цивилизация» (2002), «Управление общественными отношениями» (2003), «Россия – это мы» (2005), «Законодательная деятельность: политико-правовой анализ» (2007), «Двадцать лет религиозной свободы в России» (2009), «Противодействие коррупции в Российской Федерации: Указатель литературы на русском языке. 1991-2012 гг.» (2013), «Индексы развития государств мира» (2014) и автор монографий «Информационная политика России: проблемы и перспективы» (1999), «Информация и власть» (2000), «Компромисс и конформизм» (2001), «Закон и политика» (2005), «Аудит политической системы посткоммунистической России» (2007), «Государственная власть современной России» (2008), «Вертикаль никуда. Очерки политической истории России 1991-2008» (2010), «Государство XXI века: тенденции и проблемы развития» (2012), «Газетный Еж. Политическая публицистика: политика, коррупция, выборы» (2012), «Электоральная коррупция в России: политико-правовой анализ федеральных избирательных кампаний в 2003-2012 годах» (2014).
АндрейРябов

Главный редактор журнала «Мировая экономика и международные отношения», RU

Российский политолог. Член-корреспондент Международной академии информатизации, член Российской ассоциации политической науки.Андрей Рябов был членом научного совета Московского Центра Карнеги, председателем программы «Восток-Восток: партнерство за пределами границ».С 2002 года А. Рябов является главным редактором журнала «Мировая экономика и международные отношения», а также ведущим научным сотрудником Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) РАН.До этого, в 1993—2002 гг., Андрей Рябов занимал должность заместителя директора Центра политологических программ Горбачев-фонда. Наряду с этим он работал политическим обозревателем в газете «Век» (1998—2002 гг.), а в 1994—1998 гг. был также заместителем главного редактора журнала «Вестник МГУ» (серия «Политические науки»). В 1993—1996 гг. А. Рябов был заместителем главного редактора журнала «Кентавр».В 1993 году А. Рябов занимал должность старшего научного сотрудника на кафедре современного политического процесса России в МГУ, а в 1992 году — старшего научного сотрудника в Центре международных программ Российского независимого института социальных и национальных проблем.В апреле — декабре 1991 года А. Рябов являлся редактором отдела политики в журнале «Перспективы». Перед этим, в 1988—1991 гг., он был редактором отдела историографии в журнале «Вопросы истории КПСС».В 1985—1988 гг. А. Рябов являлся доцентом на кафедре социологии в Московском горном институте. Ранее, в 1981—1985 гг., он занимал должность ассистента на кафедре архивной теории и методологии Московского государственного историко-архивного института.Андрей Рябов является членом-корреспондентом Международной академии информатизации, а также членом Российской ассоциации политической науки. Он автор книги «“Самобытность” вместо модернизации: Парадоксы российской политики в постстабилизационную эру». Он также является соавтором следующих книг: «Пути российского посткоммунизма», «Between Dictatorship and Democracy: Russian Post-Communist Political Reform», «Формирование партийно-политической системы в России», «Партийно-политические элиты и электоральные процессы в России», «Национально-государственная идеология в России», «Философия власти».
Alexey Malashenko

Главный научный сотрудник, Исследовательский институт "Диалог цивилизаций", RU

В 2000–2006 гг. А. Малашенко являлся профессором Московского государственного института международных отношений МИД России. В 2007–2008 гг. он также преподавал в Государственном университете — Высшей школе экономики. В 1999–2001 гг. А. Малашенко был ведущим научным сотрудником Института востоковедения РАН, в 1986–99 гг. заведовал сектором религии в Институте востоковедения, где ранее, с 1976 по 1982 год, являлся научным сотрудником. В 1990 году Алексей Малашенко также работал в качестве приглашенного профессора в Колгейтском университете (США).В 1982–86 гг. А. Малашенко был редактором журнала «Проблемы мира и социализма». В 1979–1980 гг. он являлся советником в экспедиции АН в Ливии. В 1974–1976 гг. А. Малашенко проходил в Алжире службу в советских Вооруженных силах, а в 1972 году — языковую практику в Египте и Туркмении.А. Малашенко является членом экспертного совета РИА Новости, членом редакционной коллегии журналов «Центральная Азия и Кавказ» и «Вестник Евразии», членом редколлегии бюллетеня «Россия и мусульманский мир».Алексей Малашенко — автор и редактор 18 книг на русском, английском, французском и арабском языках, среди которых: «Islam in Central Asia», «Время Юга» (с Дмитрием Трениным), «Исламская альтернатива и исламистский проект», «Ислам для России», «Мой ислам».