Credit: BIGSTOCK (via: www.bigstockphoto.com)

Как будет обустроен мировой порядок, и будет ли хоть какой-то порядок, сказать сложно.

Попытки обустроить мировой порядок предпринимались множество раз. Первой был Вестфальский мир 1638 г., когда великие державы того времени приняли решение о создании согласованной системы международных отношений (средневекового прообраза ООН).  Далее – Венский конгресс 1814-1815 гг., Версальский договор 1918 г., Ялта 1945 г. – мы упомянули лишь самые известные, «поворотные» попытки. Многосторонние соглашения заключались после мировых (европейских) войн. Их подписанты, создавая новый порядок, рассчитывали, если не на его вечность, то уж наверняка на длительность, что обеспечивало их не только коллективный, но и частный государственный интерес.

Иллюзия установления окончательного мирового порядка особенно заметно проявилась в XX в. после Версаля и Ялты. Это ощущение подпитывалось созданием Лиги наций (1919-1946) и Организации Объединенных Наций (1947 г.), назначенных гарантами мирового порядка. Честно говоря, эти организации были в основном статистами мировой политики. Их дееспособность носила ограниченный характер. Лига наций не остановила Вторую мировую войну (начиная с 1939 г., эта организация была фиктивной). Что касается ООН, то она не смогла предотвратить ни одного крупного конфликта, и ее действия оставались не более чем паллиативом. Недееспособен в полной мере и Совет безопасности, решения которого носят скорее характер рекомендаций. В произошедших после Второй мировой войны сотнях конфликтов и войн погибло свыше 10,5 млн чел.[1]

Самым устойчивым порядком казался биполярный мир второй половины прошлого века, который зиждился на способности двух полюсов на взаимное уничтожение. Однако этот порядок был априори обречен, поскольку восточный советский полюс безнадежно проигрывал экономическое состязание западному.

После распада биполярного мира, а это также случилось после войны, пусть и холодной, новый мировой порядок видится в трех измерениях – однополярном, биполярном и  многополярном. Все три варианта, на наш взгляд, несостоятельны.

Самый популярный вариант мирового порядка – многополярный мир, который рассматривается многими политиками и экспертами как панацея от любой гегемонии, как путь к геополитическому равноправию (последнее — заведомая утопия).

По одной из версий такими полюсами уже являются и должны остаться 5 нормативных субъектов внешней политики – Европа, Индия, Россия, США, Китай[2]. Безусловно, такой подход оправдан, и более того данная интерпретация многополярности представляется наиболее естественной. Однако в действительности, как представляется, сложнее, и количество полюсов не ограничивается упомянутыми выше державами.

Каково отношение к многополярности в Европе, сказать не берусь. Рискну утверждать, что для нее многополярность означает автономность, даже независимость от Соединенных Штатов. Единого европейского полюса нет. Европа сама многополюсна, в ней сосуществуют национальные полюса – немецкий, французский, британский, если угодно, восточно-европейский. Европу можно считать, да и то с большой долей условности неким цивилизационным полюсом, но уж никак не политическим.

Многополярный мир выглядит привлекательным для неевропейских стран со средним политическим весом, а также для таких, которые страдают «комплексом неполноценности». Число «средних держав» велико. Это — Турция, Иран, Саудовская Аравия, Пакистан, Южно-Африканская Республика, Бразилия, в каком-то смысле Индия … Критерии для отнесения того или иного государства к «средним державам» не артикулированы, отсюда и  расплывчатость самого определения. Одним из таких критериев является их стремление продемонстрировать свою самостоятельность от «сильных мира сего». В качестве последних имеются в виду Соединенные Штаты, в меньшей степени Китай и Россия.

К «средним державам» может быть отнесена и сама Россия, занимающая по уровню ВВП 11-13 место в мире, но зато демонстрирующая свои геополитические претензии. В Кремле считают, что при многополярности Россия сохранит особый статус, что она останется неким эксклюзивным полюсом. Однако в многополярном мире она может и затеряться: в XXI в. для поддержания глобального величия ядерного оружия и углеводородов недостаточно.

Если судить по бурной активности «средних держав», многополярный мир уже сложился, и он продолжит свое существование в будущем. Многополярность способствует конфликтогенности на региональном, а в итоге и на глобальном уровне. Наглядный пример тому — конфликт в Сирии и вокруг нее. Начавшись в 2011 г., этот конфликт расширяется, превратившись в региональный, а с учетом участия в нем США, России, ЕС, Ирана, Турции и некоторых арабских стран, а также обвальной мусульманской миграции в Европу – преобразуется в глобальный.

Пересечение интересов сразу нескольких полюсов способствует его нерешенности и, как представляется, «нерешаемости» в ближайшем будущем. Ни один «полюс» не желает уступать, и ни у одного из них нет ни явного превосходства, ни решающего голоса. Сирийский конфликт – первый многополюсный конфликт XXI века. Страшно представить, если нечто подобное случится где-то в других регионах.

Предугадать конкретное место следующих «многополюсных» конфликтов трудно. Произойдут ли они на постсоветском пространстве – на Южном Кавказе, на Украине, в Молдавии, в Центральной Азии, в Южной Азии, в Африке – угадать нельзя.

Отдельный вопрос — сумеют ли когда-нибудь стать полюсами влиятельные или претендующие на влияние международные организации — Европейский Союз (ЕС), Шанхайская Организация Сотрудничества (ШОС), БРИКС, Организация Исламского Сотрудничества (ОИС), Лига Арабских Государств (ЛАГ), Евразийский Экономический Союз (ЕАЭС)?

Думается, что нет, поскольку реальным полюсом, а не просто «игроком» на международном поле может быть только субъект высокой степени консолидации. Исходя из этого критерия, вряд ли это может относиться, например, к ЕС. Не станет таковым ШОС, члены которой едины в борьбе с международным терроризмом, но не более того. Полюсом не будет БРИКС, который и не пытается всерьез выступать «единым фронтом». И уже, конечно, никакими полюсами не были и не станут переполненные внутренними противоречиями ОИС и ЛАГ, за всю свою историю так и не сумевшие стать полноценными субъектами мировой политики. Что касается ЕАЭС, то этот институт существует при России со всеми вытекающими отсюда последствиями, и его полюсность иллюзорна.

Многополярности оппонируют два варианта устройства мирового порядка. Первый – однополярность.  

При однополярном мире на роль бесспорного «одинокого гегемона» могут претендовать только Соединенные Штаты. Но в мировой экономике непререкаемого американского доминирования нет. По одним подсчетам, американский ВВП составляет 15,5%от мирового, по другим – 24% ВВП главного оппонента США — Китая — от 15 до 17%. С учетом Японии, стран ЕС, о подавляющем экономическом лидерстве США говорить не приходится. Так что экономической однополярности нет и не предвидится. Не просматривается однополярность США и в политическом контексте.

Похоже, в американской элите эта однополярность не слишком востребована. Да, американскому истеблишменту ощущать лидерство психологически приятно, это тешит самолюбие, но неустанно бороться за него американцы не готовы. Возможно, они чувствуют неизбежность его постепенной утраты. Вот такой парадокс.

Эта противоречивость отражается в поведении Дональда Трампа, который, став президентом, но в то же время, оставаясь человеком бизнеса, оказывается перед дилеммой, как сочетать экономические интересы США с их статусом глобального лидера. Похоже, США сподручнее быть не «начальником», но «мировым надзирателем и советчиком», с мнением которого нельзя не считаться. Именно такую позицию и избрал Трамп, поведению которого, похоже, в большей или меньшей степени будут подражать следующие, «посттрамповские» президенты.

Тотального превосходства Америки сегодня не наблюдается. США не одерживают победы в Афганистане, их роль не является единственно решающей в сирийском конфликте, где они вынуждены считаться с Россией, Турцией, Ираном. Амбиции США раздражают Европу.  Пусть и немного треснувший во втором десятилетии XXI в. ЕС будет делать все возможное, чтобы выступать независимым актором, а не покладистым и ведомым США. В августе 2018 г. министр иностранных дел Германии Хайко Маас заявил, что «США и Европа разошлись надолго».[3]

Зато претензии на гегемонию остро проявляются у американских политиков в отношении России. Абстрагируясь от конкретных причин антироссийского курса, включая санкции, представляется, что в антироссийской направленности США присутствует этакий инерционный антисоветизм, своего рода запоздалая месть за то, что во времена биполярного мира «наказания» СССР не давали должного эффекта. В американском менталитете живуча историческая память. Отнюдь не оправдывая поведение России, а она действительно является раздражителем, нельзя не отметить, что американское стремление ее унизить выглядит провинциально (попутно все это способствует укреплению сложившейся в ней политсистемы, всячески пропагандирующей в обществе идею России как осажденной крепости, что неизбежно требует сплочения общества вокруг власти).

Что касается Китая, то он американскую однополярность не признает, или просто-напросто ее не заметит. На Китай она не распространяется. Американизация мирового порядка отторгается в мусульманской умме, в Индии, в Латинской Америке, не говоря уже о России, где она вызывает идиосинкразию.

Любопытно другое: несмотря на существующую в мире американофобию, часть планеты все же примет американский вариант однополярности, ибо по этой логике такой порядок якобы обеспечит общую стабильность. Проще говоря, покой в мире гарантирован только при одном-единственном абсолютном  «хозяине». Что же, такая позиция понятна. Многие на земле хотели бы «иметь хозяина» – так проще жить. Но эту публику ждет разочарование: однополярно-американского мира де-факто диктатуры в XXI в. не состоится.

Вторая версия — мир биполярный. С одним полюсом при таком раскладе все ясно, вторым же, естественно, называется Китай. Для Пекина это лестно, но бессмысленно. Американо-китайская биполярность не представляет для КНР особой выгоды, поскольку требует от нее постоянного поддержания конфронтации и демонстрации своей военной мощи. Прошлый биполярный мир строился на пусть и относительном, но все же американо-советском ядерном паритете. В Пекине к достижению такого паритета не стремятся. Достичь его в ближайшие десятилетия они не могут, да и не хотят. Они помнят, как разорился и развалился в ходе гонки вооружений СССР. Китайские прагматики умнее кремлевских мечтателей.

Идеологическое же противостояние обоих полюсов бессмысленно. Его просто нет, поскольку в XXI веке идеологические тренды сосуществуют параллельно. Причем если в китайском обществе интерес к «чужим» идеям проявляется, то на Западе китайская официальная политическая идеология воспринимается как полустертый коммунистический реликт.

Еще одна причин, по которой Китай не станет политическим полюсом притяжения, это растущий страх перед ним. Экономическая активность Китая в Юго-Восточной и Центральной Азии, да и не только там, способствует боязни перед китайской экспансией, желанию избежать политической зависимости от Китая, стремлению сохранить свой суверенитет.

Показательна усиливающаяся китаефобия в Центральной Азии. Общество раздражает уже то, что, китайцы, например, считают, что на строящихся ими объектах должна использоваться почти исключительно (90%) китайская рабочая сила, поскольку местный контингент не обладает должной квалификацией. В Таджикистане опасаются, что за китайские кредиты придется расплачиваться природными ресурсами и даже территорией. В Казахстане, по данным местных социологов, в 2007 г. к китайским мигрантам плохо относилось 18%, в 2012 г. – 33%, а в 2017 г. – 46%. [4] Повсеместно укрепляется мнение, что местная власть «продает» свои страны китайцам, которые дают взятки чиновникам, от чего страдает местный бизнес.

Наконец, американо-китайская биполярность неприемлема для России, которая в такой ситуации оказывается вторичной, периферийной державой, геополитическая роль которой сведется к поддержке китайского полюса своим ядерным арсеналом, без которого она выглядит младшим партнером КНР.

Так что появления второго геополитического полюса ожидать не следует, а значит, не состоится и биполярного мира.

Таким образом, на повестке дня остается вся та же многополярность со всеми ее неурядицами. Ключевым ее «актором» будет национальное государство, и строиться мир будет на основе двусторонних отношений — надежных и понятных. Мир останется «толпою государств», где каждое государство занято прежде всего собой, и рассматривает соседей, партнеров, международные организации только как инструмент для защиты и продвижения собственных национальных интересов. С одной стороны, в таком мире ответственность каждого отдельно взятого государства, как «большого», так и «среднего», и «малого», возрастает. С другой, — эта ответственность будет сплетаться с национальным эгоизмом, стремлением использовать глобальную хаотичность во имя собственных амбиций. Неизбежен повсеместный рост националистических настроений – в Европе, в России и Америке, в остальных частях мира.

Отсюда относительно слабый, спорадический интерес к модернизации международных организаций. Это в свою очередь способствует возникновению временных ad hoc хрупких коалиций и союзов, которые будут то усиливаться, то слабеть и исчезать, что, между прочим, наблюдается уже сегодня.

Хаотичность мирового порядка усугубляется различиями между политическими системами и идеологиями, которые с некоторой долей условности можно разделить на два типа – демократический и авторитарный. (Тоталитаризм остался историческим заповедником, этаким «парком юрского периода».)

Сосуществование авторитарных и демократических режимов вечно. Одновременно продолжится их осторожная эволюция. Часть авторитарных режимов постепенно приобщается к демократическим институтам. В свою очередь на Западе продолжатся разговоры о необходимости усилить роль государства, ужесточить законодательство (одна из причин этого – трудности, создаваемые мусульманской миграцией). При всем том конвергенции политических систем не будет, тем более в XXI в. мы не увидим рождения некой «усредненной», пригодной для всякого общества системы.

Отношения между демократией и авторитаризмом остаются фактором мирового порядка(беспорядка), формирование которого будет зависеть от взаимного интереса, даже консенсуса принципиально разных режимов. Все это мы проходили при биполярности, но тогда ситуация была принципиально проще.

Формирование мирового порядка во многом определяется межцивилизационными различиями, побуждающими к межцивилизационной полемике, которая нарастает и даже ужесточается. Беспрестанные дискуссии о ценностях, морали, демократии, правах человека, о государственном устройстве, соответствующем нормативам своей цивилизации, общему мировому доверию и согласию не способствуют.

Можно согласиться с тем, что неумолимо продолжается формирование единой общечеловеческой цивилизации. Но это мучительный и долгий процесс,  и никто не скажет, когда такая цивилизация в законченном виде сформируется. Движение к ней «ассимптотично», а пока каждая «локальная» цивилизация явно или неявно стремится доказать, что ее традиция и ценности лучше, чем у соседней. Примеры тому — на каждом шагу. Христианская цивилизация настаивает на своем превосходстве, как минимум, исходя из своих материальных успехов, исламская – на том основании, что в ее основе лежит конечный, самый совершенный монотеизм, а ее экономическое отставание – лишь временное и объяснимо ее молодостью, а также агрессивностью последователей христианства.

«Состязание цивилизаций» в XXI в. продолжится. Тому способствует политизация религий, которая в последние десятилетия нарастает, что характерно для всех монотеистических концептов. Каждая религия, значит, и цивилизация предлагает свою модель мироустройства, а заодно и государства. Наиболее ярко это проявляется в мусульманском мире, где исламисты борются за реализацию исламской альтернативы, квинтэссенцией которой является основанное на религии исламское государство. Речь сейчас идет не о конкретном ИГИЛ, методы построения которого (особенно терроризм) эту идею дискредитируют, но о некоем идеальном государстве, построенном в соответствии с этическими нормами общины, созданной в VII в. в Аравии пророком Мухаммадом.

Пусть построение на религиозном фундаменте государства – утопия. Но в нее верят сотни миллионов мусульман, и игнорировать их веру нельзя и просто опасно. Напомним, что совсем недавно миллионы верили в коммунизм, и с этой верой считались даже враждебные ему скептики. С мусульманской   мечтой на построение у них исламского государства нам всем считаться и дальше. Потребность в его идее и в попытке его построения неизбежно будут сказываться на формировании мирового порядка. Исламизм как религиозно-политическое движение за реализацию исламской альтернативы неизбежно становится своеобразным полюсом, субъектом мировой политики.

Усилению цивилизационного фактора при формировании мирового порядка способствуют новейшие информационные технологии. Казалось бы, такие технологии напротив должны смягчать остроту межцивилизационных различий. Однако не все так просто. С одной стороны, они действительно работают на глобализацию, на «усреднение» общечеловеческой цивилизации, с другой, с их помощью поддерживается, закрепляется идентичность христианской, мусульманской, буддийской и пр. цивилизаций. Имеет место кумулятивный эффект. Наиболее ярким и печальным примером явилось использование такого рода технологий Исламским государством.

С учетом всего сказанного невольно можно задуматься, а какие политики будут более востребованы в непредсказуемом мировом порядке?  Думается, что скорее всего националистического толка, причем их национализм в большей, чем прежде степени будет опираться на религиозные чувства, на обращение к культурной идентичности. Это не будет классический национализм XX века, это можно определить, как синтетический «цивилизационный национализм», основанный одновременно и на принадлежности к своей нации, и к своей цивилизации. В разных ситуациях соотношении идентичностей – национальной и цивилизационной — будет различным.

Наверное, имеет смысл обратить внимание на возраст нынешних политиков. В целом их можно подразделить на две категории – тех, чья политическая ментальность формировалась до 1991 г., т.е., до развала биполярного мира, и тех, которые психологически не принадлежат к поколению холодной войны. Всех не перечислишь, но назвать несколько имен все же стоит. Перечислим некоторых «молодых»:

президент Франции Эммануэль Макрон – 1977 г. рождения, президент с 2017 г,; премьер Испании Педро Санчес (1972, 2018); канцлер Австрии Себастьян Курц (1986, 2017); премьер Бельгии Шарль Мишель (1975, 2014); премьер Голландии Марк Рютте (1967, 2010), президент Польши Анджей Дуда (1972, 2015), премьер Венгрии Виктор Орбан (1963, впервые стал премьером — в 1998).

Вторая категория — политики возрастные, некоторые даже слишком возрастные:

президент Алжира Абдель Азиз Бутефлика (1937, 1999); президент Южно-Африканской республики Джейкоб Зума (1942, 2009); президент Ирана Хасан Рухани (1948, 2013), председатель Китайской Народной Республики Си Цзиньпин (1953, 2013), президент Российской Федерации Владимир Путин (1952, 2000), премьер Великобритании Тереза Мэй (1956, 2016), премьер Швеции Стефан Левен (1957, 2014), канцлер Германии Ангела Меркель (1954, с 2005), президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган (1954, 2014), президент Индонезии Джоко Видодо (1961, 2014); президент Бразилии Дилма Русеф (1947, 2011, отстранена от власти в 2016 г. в результате импичмента). Ну, и наконец американец Дональд Трамп (1946, 2016).

Бросается в глаза, что на Западе «молодых» больше, чем на условном Востоке, что можно объяснить авторитарным характером восточных режимов. На Западе уход старшего поколения и энергичность политической молодежи намного заметнее. И, пожалуй, это одна из главных, хотя публично и не признаваемых причин отсутствия между ними взаимопонимания.

Иммануил Валлерстайн назвал одну из своих книг «The End of the World as we Know it». Он писал, что «современная мир-система, как система, исторически вступила в стадию завершающегося кризиса и вряд ли будет существовать через пятьдесят лет. Однако поскольку результаты кризиса не могут быть определены заранее, мы не знаем, станет ли пришедшая на смену новая система (или системы) лучше или хуже той, в которой мы живем ныне».[5]

Подобные страхи существовали всегда. Вся история человечества — один большой вечно решаемый геополитический кризис, ведущий к смене «мир-систем». В начале XXI в. мы переживаем его очередной болезненный, в каком-то смысле рискованный перелом, от которого страдаем сами, и будут страдать наши потомки. Продлится этот этап сравнительно долго.

Единая концепция мирового порядка не выстраивается. И вряд ли она выстроится в ближайшее время. Термин «многополярность» утрачивает свою магию. Могущество гипотетических полюсов не абсолютно, оно  преходяще. И полюсам придется всякий раз исходить из конкретной ситуации, учитывать интересы других стран — «середняков».

Глобализация не устраняет противоречий. Она их обостряет. Глобализация не сотворит идеальную, устраивающую всех парадигму общечеловеческих ценностей. Этнокультурные, идейно-политические, наконец, цивилизационные интерпретации останутся разными, даже несовместимыми и будут конкурировать между собой. С другой стороны, не получится ни особого национального, ни «цивилизационного пути» развития, о чем сейчас мечтают во многих странах.

Немецкий аналитик Питер Шульце в книге «Многополярность»[6] пишет, что «главный вопрос заключается в том, может ли возникающий многополярный порядок обеспечивать безопасность и благосостояние для международного сообщества». И сам же честно ответа на этот вопрос не дает. Символичен подзаголовок упомянутой книги – «Обещание дисгаромнии» (‘The promise of disharmony’).

Я не фетишизирую возраст политиков, но и игнорировать это обстоятельство сейчас нельзя. Грядущее их поколение родилось уже в XXI веке. Что сохранится в памяти у тех, кто станет президентами, премьерами через два десятка лет? Как будут воспринимать они недавнее прошлое, отмечая, например, столетие завершения Второй мировой войны? А ведь именно эти ребята и будут играть в  преферанс многополярного мира, или как он там еще будет именоваться.

[1] Pettersson T., Wallensteen P. Armed conflicts, 1946-2014, Journal of Peace Research 2015, Vol  52 (4): 538 (UCDP/PRIO).

[2] Who is Normative Foreign Policy Actor. Nathalie Tocci, Editor. Center for European Policy Studies, Brussels, 2008

[3] https://veritas4.livejournal.com/2217841.html

[4] Новая Газета, июль 2018

[5] Immanuel Wallerstein. “The end of the familiar world. Sociology of the XXI century”. Moscow, «Logos», 2003. p.5.

[6] Multipolarity. Peter W.Shulze (ed.) Campus Verlag. Frankfurt/New York. 2018. p.7.

ПОДЕЛИТЬСЯ
Предыдущая статьяГератский диалог по безопасности и ситуация в Афганистане
Следующая статьяДелегация «Диалога цивилизаций» приняла участие в конференции «Ислам в современном светском государстве»
Alexey Malashenko

Главный научный сотрудник, Исследовательский институт "Диалог цивилизаций", RU

В 2000–2006 гг. А. Малашенко являлся профессором Московского государственного института международных отношений МИД России. В 2007–2008 гг. он также преподавал в Государственном университете — Высшей школе экономики. В 1999–2001 гг. А. Малашенко был ведущим научным сотрудником Института востоковедения РАН, в 1986–99 гг. заведовал сектором религии в Институте востоковедения, где ранее, с 1976 по 1982 год, являлся научным сотрудником. В 1990 году Алексей Малашенко также работал в качестве приглашенного профессора в Колгейтском университете (США). В 1982–86 гг. А. Малашенко был редактором журнала «Проблемы мира и социализма». В 1979–1980 гг. он являлся советником в экспедиции АН в Ливии. В 1974–1976 гг. А. Малашенко проходил в Алжире службу в советских Вооруженных силах, а в 1972 году — языковую практику в Египте и Туркмении. А. Малашенко является членом экспертного совета РИА Новости, членом редакционной коллегии журналов «Центральная Азия и Кавказ» и «Вестник Евразии», членом редколлегии бюллетеня «Россия и мусульманский мир». Алексей Малашенко — автор и редактор 18 книг на русском, английском, французском и арабском языках, среди которых: «Islam in Central Asia», «Время Юга» (с Дмитрием Трениным), «Исламская альтернатива и исламистский проект», «Ислам для России», «Мой ислам».